Битва веков

Но с кем ныне удельному князю сразиться по силам? С Польшей, Османской империей, со всей Русью? Нет нам врага соразмерного. Куда ни кинь, но без защиты державы сильной не уцелеть. Посему и выходит, что, окромя обиды простой, во всем остальном по новому уложению царскому одни выгоды выходят. А коли так — к чему бунтовать, Андрей Васильевич? Чего ради муки терпеть да земель наследных лишаться, как мыслишь? Вот большинство родов знатных обратно под руку царскую и потянулось. Ныне, глянь, различия между двором опричным и двором прежним, государевым и не осталось вовсе. Дума же опричная родами знатными и известными нынешнюю думу земскую и вовсе второй год как превзошла.

— Отчего же тогда бунтовали так долго, отчего противились?

— Кто же знал, Андрей Васильевич? — развел руками князь. — Ребенок малой, когда рождается, тоже кричит громко, брыкается, ругается и всем недоволен. А как оглядится, попривыкнет, понимать начнет, что к чему, так и поди загони его обратно в утробу! Не пойдет. Никакой силой не заставишь.

— А как же вольности дворянские? По польскому примеру?

— У них вольности, у нас покой под дланью сильного самодержца и вера православная. Разве вольности могут стоить веры?

— Не должны, — согласился Зверев. Он наконец-то понял, чем государь смог перетянуть на свою сторону слуг и друзей своего врага. Великая сила — вера. Для любой державы — главный цемент.

В мае после долгих торжеств принц Магнус наконец-то увез к себе на остров Эзель молодую жену. А вместе с ней — все доставшиеся Руси после разгрома Ливонского ордена владения. Навстречу молодоженам тянулись стрелецкие и боярские полки. Защита ливонской вотчины отныне стала уже датской, а не русской головной болью.

После завершения этих важных хлопот Иоанн вернулся к тяжкой обязанности по завершению Новгородской измены. Ранним утром двадцать пятого июня тысяча пятьсот семидесятого года три сотни пленников были выведены к Кремлю и поставлены на берегу рва. Они были измождены, одежда истрепана, почти у всех на головах отросли волосы, словно в знак траура по самим себе. Опричники с рогатинами и пиками стояли за их спинами, ожидая последнего приказа.

Гуляние на площади остановилось, замерли карусели и качели, отчего-то упрямо называемые иноземцами виселицами, затих богатый московский торг.

Царь, облаченный на этот раз в богатую шубу с золотым оплечьем и подбитую соболем шапку Мономаха, вышел из Спасских ворот пешим, и не просто так: вместе с ним степенно двигался митрополит московский и русский Кирилл в полном парадном облачении. Четверо иерархов из его свиты несли Евангелие, образа и большой деревянный крест. Остановившись возле моста, Иоанн громко изрек:

— Бояре и смерды городов моих Новгорода и Пскова.