Последняя битва

— Ну, исповедь, молитва и причастие тоже неплохую защиту от любой порчи дает, — поспешил загладить неприятное впечатление Андрей, но все же не утерпел и добавил: — И баня до полуночи.

— Все то, что чары колдовские для державы моей ослабить способно, то делай, — твердо ответил Иоанн. — На сей крест я согласен, и коли что для сего надобно — проси. Мою же душу не трожь.

— Пушек надобно хотя бы сотню, по три бочки пороха на каждую и по полста зарядов жребия и ядер чугунных, стрельцов сотен сорок и детей боярских вдвое больше.

— Это чтобы порчу снять? — даже рассмеялся Иоанн. — Хитер ты, Андрей Васильевич, хитер. Половину ополчения моего увести вознамерился!

— А чем людям ратным в Полоцке, Соколе, Велиже или Острове османского пса останавливать, коли там ни людей, ни пушек нету?!

— Ни у кого нет! — отрезал царь. — В Копорье заместо двух сотен всего полтораста человек сидит, во Гдове вместо двухсот всего сотня, да казаки служивые, в Соколе полста вместо сотни, во Пскове, что самой большой опасности ныне подвержен, всего шесть сотен стрельцов собрать удалось да две сотни детей боярских. Нету у меня людей лишних, Андрей Васильевич, нету просто их в листах разрядных! Да и те, что есть, не все по росписи в места сбора приходят, не во всех землях нужное число ратников собирается. В монастырь Соловецкий вместо полусотни стрельцов пришлось всего осьмнадцать отправить. Осьмнадцать! Каждый сосчитан, по именам. А с ними наказ собирать из местных людей и старцев покрепче охотников в дозоры на стены ходить. Старцы там ныне службу ратную несут, Андрей Васильевич, старцы! Нет людей ныне, нету вовсе! Мор и недород половину рати сожрали, многие тысячи самых опытных — вспомни! — в Москве семь лет тому в пожаре угорели, да немало храбрецов на поле Молодинском полегло. За разгром османов цену немалую люди православные заплатили, раны еще не заросли. Да еще этот мор проклятый, да еще недород, — уже в который раз повторился Иоанн.

— Батория словами о недороде не отогнать. Он ведь сему известию токмо обрадуется.

— Ты же бился на поле Молодинском, княже, — прищурился Иоанн.

Позади послышались шаги. Андрей оглянулся: это входили думные бояре в бобровых и горлатных шапках, каждая ценою в лошадь, и тяжелых московских шубах, стоимостью в табун. Впрочем, апрель не лето, в дворцовых залах до жары еще далеко. Так что пока в них было не столько тяжело, сколько тепло и удобно.

— Истину глаголешь, государь, истину, — с готовностью согласились бояре, что один за другим подтягивались из трапезной.

— Второй бедой ты верно османского пса назвал, коего султан Мурад в Польшу наместником посадил, — продолжил Иоанн. — Но с ляхами и свенами споры ратные токмо в Ливонии идут. Князь Илья Юрьевич туда по весне отправится.