Битая ставка

— А что о нем еще вспомните?

— Говорили тогда, что у него кто-то из родственников где-то за границей живет, дядя или даже отец, и посылки ему присылает.

— А все его знали как Нилина или под другой фамилией?

— Нилина, конечно. Какие еще другие фамилии?

— А вот он говорит, что не Нилин!

— А кто же он?

— Он утверждает, что он Шубин.

— Ты что, Алексей, совсем заврался? Кто же ты на самом деле?

— Да, я тогда был Нилин, а сейчас Шубин. На «Кондратьевке» жил под фамилией моего дяди по матери, Нилина, а моя настоящая фамилия по родному отцу — Шубин. Моя мать, Шубина, живет где-то здесь, в этих краях, можете ее разыскать и через нее все проверить.

— Та-ак... Это интересно. .

Карнов задал Шубину еще несколько вопросов. Но тот отвечал нехотя, невпопад. И вдруг, вздохнув, выдавил:

— Хорошо, я все расскажу.

И заговорил зло, будто бичевал сам себя.

В минувшую гражданскую войну двухлетним мальчишкой они с отцом Федором Поликарповичем Шубиным, белым офицером, и матерью Надеждой Арсентьевной отходили к морю. Мать заболела тифом и осталась у чужих людей, на Кубани, а они добрались до Новороссийска. На пристани была невероятная толчея, и он потерялся, отбился от отца.

— Обо всем этом,— уточнил Шубин,— мне позже стало известно от моего дяди — Нилина Андрея Арсентьевича, к которому меня и привезли из Новороссийска. У него я и рос. Потом, в тридцатых годах, дядю раскулачили и сослали в калмыцкие степи. Жили мы в землянке, недалеко от железнодорожной станции Дивное. Кругом росли высокие камыши, а за ними была степь. Его жена и двое детей там умерли. Мы стали жить вдвоем. На второй год, весной, нам было разрешено промышлять зверя. Мы с дядей пошли в степь охотиться — ставить капканы на лис — и назад не вернулись. В 1931 году пробились в Донбасс. Дядя устроился работать на шахту, женился. Там я и взял его фамилию. Через несколько лет, не знаю, каким путем, от отца из Австрии или Югославии пришло письмо. В нем он сообщал, что жив и здоров. Спрашивал обо мне и матери — живы ли мы и где находимся. Но тогда ни я, ни мой дядя, Нилин, о ней ничего не знали. Дядя, может быть, и знал что-либо, но мне ничего не говорил. Отписать мы ему ответ не смогли — не было у нас его адреса: письмо поступило к нам не по почте.

Учился я там же, на шахте «Кондратьевка», в школе. Действительно, в тридцать шестом году меня судили за то, что с дружками обокрал ларек. Но го было несерьезное воровство — мы просто хотели показать себя героями перед девчонками. Меня исключили из школы. Я поступил в Горловке в горнопромышленное училище, выучился на машиниста электровоза. Поскольку я был условно осужденным, мне без разрешения милиции с шахты выезжать никуда не разрешалось. Через некоторое время я стал допытываться у дяди, где моя мать.