Безбашенный

— Люблю тебя, люблю, — шепчет она, мечась головой по подушке, и меня накрывает волной, по всему телу, по легким, выжигая в них остатки кислорода счастьем. Таким блаженством, которого не испытывал даже тогда, когда мы были вместе и все было так безоблачно…

Опускаю вторую руку, надавливая на соски, разминая их, поглаживая, — блядь, эти чувства настолько запредельны, что хочется прикрыть глаза, как от яркого, ослепительного света, — только все это внутри, так сладко, так блаженно, что даже режет! Нужно было расстаться, чтобы понять, что такое истинное счастье! Тогда я и близко этого не знал…

Жадными поцелуями спускаюсь вниз — по животу, еще ниже, до самого сокровенного, чуть прикусываю твердую набухшую горошинку клитора и зализываю, придавливаю языком, с ума сходя от того, как она уже начинает содрогаться, как перемешиваются ее всхлипы с рваными хрипами и стонами…

Ведет от ее вкуса, — такого терпкого, такого охренительного. Ведет так, что член начинает дергаться.

— Войди в меня, Антон, — в ее голосе уже мольба и меня чуть ли всего трясти не начинает. — Хочу тебя… В себе… Так хочу…

Блядь, — ну как мне тут сдержаться?

Даже стону вголос, когда упираюсь в ее тугую плоть — там так влажно и так узко, что, кажется, я кончу сейчас от первого же толчка. Врываюсь до упора, — и на этот раз замираю, давая Мире привыкнуть к себе внутри, сам смакуя каждым миллиметром члена ее туго обхватившую плоть, ее пульсацию вокруг него.

Приподымаю ее ноги, забрасывая себе на плечи, целуя и прикусывая каждый маленький пальчик, осторожно, но глубоко толкаясь, — так глубоко, что у самого искры из глаз.

Мира обхватывает мою шею ногами, и я опускаюсь вниз, подхватываю ее под ягодицы, врываясь так глубоко, что, кажется, — весь в ней.

Я так и хочу, — заполонить ее, заполнить собой, нами, — насквозь. Чтоб ничего другого внутри нее и не осталось."

"Снова впиваюсь в ее губы, с каждым толчком внутри нее ловя стоны, — по нарастающей, все более жадные, дурею от пелены, которая задурманивает ее взгляд, от ногтей, что впиваются мне в кожу, от всхлипов ее, которые пронзают самого насквозь.

Этот оргазм был сумасшедшим.

Как только она забилась в судорогах, закричала мое имя, — тут же будто полоснуло белоснежной вспышкой перед глазами, — все тело выгнуло дугой, как будто и не мои мышцы вовсе и не слушают меня, неподвластны моей воле, — и только одно охренительное наслаждение, по всем внутренностям, по венам, по глазам и ушам, которые в один миг заложило.