Без правил

 — Я не умею… Давно разучился говорить о чувствах, понимаешь?

Понимаю. Сама когда-то замолчала, подавилась болью расставания и горло сжало на долгих десять лет. Даже не пыталась. А сейчас рвет и саднит, просится наружу, оцарапывает, дерёт с мясом — так хочется кричать о своих ощущениях и чувствах. Хочется. Но дано ли ещё? Надо ли? Тут хоть бы прохрипеть.

— Я же по лезвию хожу. Сяду. На грани был сегодня, чтобы не достать пистолет и не отстрелить ему голову прямо в допросной, а там будь что будет, — сжимает зубы. — Вина подследственного не доказана, у нас презумпция невиновности. Субъективность недопустима и опасна. А я субъективен. Стал таким, когда ты вошла в мой кабинет.

Демид делает шаг назад и отворачивается, запускает пальцы в волосы. От его слов начинает трясти."

"— Я поначалу держался. Осуждал тебя за выбор, думал, что испытываю только страсть. Желание. Хотел, чтобы было так.

— Что же изменилось? — чувствую, как к горлу подступают слёзы.

Бахурин подходит снова, берёт за затылок, запустив руку в волосы так, что у меня колени подгибаются.

— А ничего, Маркиза, — мои губы начинают гореть под его взглядом. — Целых десять лет прошло, а ничего так и не изменилось. Всё нутро горит, когда ты рядом, а когда не рядом, так вообще огнём дотла.

Когда долго и упорно строишь оболочку, накладывая бетон слой за слоем, когда, заложив последнее окошко, вдруг понимаешь, что душа осталась замурованной, умирает без кислорода и солнечного света. И вдруг понимаешь, что к лучшему это. Вот так, без неё, без боли.

А потом наступает такой момент, как сейчас, когда оболочка трескается, с шумом и грохотом ломается, осыпаясь, а душа, что уже считалась мёртвой, резко и болезненно распахнув залежалые пыльные крылья, вырывается наружу.

Именно это и происходит с нами сейчас. Оболочки взрываются, выпуская наружу то, что мы столько лет пытались похоронить. Это больно и прекрасно одновременно.

— Самой жуткой мыслью было представлять, что ты любишь его. Веришь, я уже готов был силой забрать тебя, отнять, присвоить, — прижимается лбом к моему. — Да я это и сделал.

— Я не жила эти десять лет, Демид, — обхватываю ладонями его лицо в ответ. — Что мы наделали? Почему тогда всё испортили?

— Мы были слишком молоды.

Слова больше не звучат. Не звучат признания. Вместо них говорят прикосновения.

Демид целует меня так нежно, что внутри вековые льды в момент оттаивают и рушатся. Паруса моей души расправляются, наполняясь свежим и сильным ветром счастья. Цепи рвутся, заставляя ранее мертвое скованное сердце трепетать.

Невыразимое, необъятное чувство. Забытое, потерянное десять лет назад.

Закрываю глаза и поддаюсь поцелую, чувствуя, как по щекам катятся слёзы.