Бес Славы

Но нет, это был ребенок. Он шевельнулся. Или она…

И я чувствую себя еще хуже, чем было до этого. Только сейчас я в полной мере ощущаю, что живет во мне не плод любви, а плод позора. Слезы катятся из глаз, неприятно попадают в уши. И в этот момент я понимаю: не люблю этого ребенка, он мне не нужен.

Но все равно он ни в чем не виноват. Я подарю ему жизнь, но любить не обещаю. Да и не смогу. Просто не смогу!

Живот с начала зимы начинает расти так, что становится страшно. Не по дням, а по часам как будто. И мне это не нравится. Я чувствую что-то чужеродное в своем теле, лишнее, ненужное. Бабушке ничего не говорю, но она понимает. Она всегда все понимает – я это вижу.

Ребенок бьет так, что даже дышать трудно, ночью ноги хватает судорога, но я молчу, чтобы не разбудить бабушку, отечность становится еще сильнее. Бабушка поит меня своими отварами, но все так же ничего не говорит. Один – снимает отеки, второй – успокоительный, третий…  Я уже забываю, для чего он. И мне все равно.

Зима в этом году холодная и снежная, как лето было жарким и капризным. Мы с бабушкой просто занимаемся делами, к ней иногда приходят люди, и тогда я стараюсь скрыться в комнате, чтобы меня не видели.

И мне плохо. Я с каждым днем все больше и больше понимаю, что не люблю этого ребенка. Зачем я оставила? Из-за совести? Нет, Натаха была права: лучше бы сделала аборт. На маленьком сроке, как она и говорила.

Но уже поздно. Мне придется рожать. Рожать ребенка от человека, которого я совсем не помню и не знаю.

Снова толчок. Неприятный, болезненный. Хватаюсь за живот и вдруг вслух говорю то, о чем и подумать страшно:

– Лучше родись мертвым.

Господи, о чем я думаю? Желаю смерти кому-то?

Но она рождается живой и крепкой. Весной, в конце марта, раньше срока. Из ФАПа не успевают на роды, так что бабушка принимает сама.

Я сразу не понимаю, что происходит: как будто позвоночник и таз ломают. Мне больно, очень больно. Но бабушка понимает, что я рожаю.

– Не смей сидеть! – кричит на меня. – Ребеночку шею сломаешь.

Может, это было бы и к лучшему. Но я покорно опускаюсь на кровать и хочу кричать. Боль усиливается, да так, что хочется самой умереть.

Трясет меня как на морозе, но при этом пот катится по лицу.

Сколько мне еще мучиться?

Бабушка говорит, что это быстро, а мне показалось вечностью…

Девочка. Она кричит. И этот крик меня убивает окончательно. Я не хочу на нее смотреть, я устала.

– Какая крепенькая, – улыбается бабушка. – Господи, моя правнучка. Даже не верится.

Я поворачиваю голову, хоть и ужасно хочется спать, и смотрю на бабушку, которая с любовью смотрит на новорожденную девочку. А я… Я ничего не чувствую. Ни любви, ни умиления… Ничего!

Бабушка показывает мне ребенка, и я начинаю плакать. И это не слезы счастья.