Бес Славы

Куда не кинь – всюду клин.

Бабушка чистит картошку, сидя на крыльце. Я останавливаюсь и смотрю под ноги.

– А я как раз ужин готовить собралась, – спокойно говорит она.

И ни слова больше. Она знала с самого начала, что я не смогу. Но ничего не сказала.

Но вот зачем? Почему не остановить, предупредить? Чего она этим хотела и добиться?

И вдруг понимаю – она позволила мне обжечься. И сделать выбор.

– Бабушка… – я всхлипываю и иду неспешно к ней. – Я прямо в ЗАГСе… Сбежала, ничего не объяснила… Бабушка, что люди скажут?

– А какая разница? Люди всегда говорят. Не зря же нам Бог язык дал. А уж если к языку нормальные мысли не прилагаются, то с этим ничего не поделаешь. Иди переодеваться.

Дома я стягиваю платье, сорвав замок, и надеваю юбку с футболкой. Картошка уже шкворчит на сковороде, бабушка помешивает ее и говорит, слыша, как я захожу в кухню:

– За огурчиками в погреб сходи, да и капусты квашеной захвати.

– Хорошо.

Выхожу во двор и останавливаюсь, видя, как открывается калитка. Сердце снова колотится у горла, но я облокачиваюсь о забор, когда во двор заходит Натаха.

Мы смотрим друг на друга с минуту, а потом подруга выдает:

– Ну ты и дура, Стаська! Митя в усмерть пьяный дома уже спит, но тебе предстоит с ним объясниться. И говори что угодно, но только не правду. Засунь свои принципы и совесть в какой-нибудь дальний угол, спиши все на стресс, на предсвадебную нервотрепку.

– Не смогу, Наташ, не смогу. Ты можешь ему сказать, чтобы он не приходил?

– Я-то могу, – как-то странно усмехается подруга. – И даже утешу.

Не понимаю, что она имеет в виду, но чувствую, что что-то с подтекстом. Только сейчас не до ее загадок.

– На ужин останешься? – спрашиваю тихо.

– Сыта по горло, Стася. Пойду я.

Она и вправду уходит. Неужели не понимает меня? Да она и не должна, в принципе.

Митька все-таки появляется. Через два дня. Я остуживаю в этот момент отвар и слышу знакомый звук мотоцикла. Он глохнет напротив нашего дома.

Мое сердце ухает в пятки, но я подхожу к окну и выглядываю, прячась за занавеской. Меня Митя не видит. Зато я вижу его. Как он открывает калитку и заходит на участок. Слегка пошатываясь, со странной усмешкой на лице. Делая пару шагов, он спотыкается. Падает. Неуклюже поднимается, со второй попытки, и вдруг начинает орать, с надрывом:

– Стаська! Стаська, дрянь! Выходи, поговорить нужно!

Я сжимаю руку в кулак у лица, на нее тут же капают горячие горошины слез.

Боже! Какой ужас!

Плачь, Станислава, плачь. Ты это заслужила.

– Выходи, говорю! В глаза твои лживые посмотреть хочу! – продолжает орать Митя и пинает ведро, встретившееся ему на пути.

А я не знаю что делать. И боюсь. Он в таком состоянии, кто знает, на что способен.

– Угомонись, Митя, – раздается голос бабушки. Она появляется со стороны огорода и подходит к Мите.