Белое солнце дознавателей. Книга 2

Сир Юстиний никогда не позволил бы…

— Сир Юстиний мертв, — тихо рявкнул Кастус. — Мертв уже двенадцать зим как, и убил его он, — светляк снова метнулся к кровати, осветив спящего, — он — его собственный сын! Ты хочешь, чтобы Аксель повторил судьбу отца? И если Юста остановил Акс, то если Аксель сойдет с ума, его не остановит — никто в этом Пределе! Ты хочешь, чтобы это было последнее плетение, которое похоронит род Блау? А как же Вайю?

— Девочка не позволит… если у нее действительно «клин»…

— Именно поэтому у нас есть пять зим, или пока она не достигнет пятого круга, после этого делать что-то будет поздно.

— Я… — старческий голос надломился — … я отказываюсь в этом участвовать. Я всегда был верен вам, сир. Всегда. Но если… если…

— Я не сказал если, Луций. Я сказал — когда. Лечения — нет. Решения — нет. Выхода тоже нет — иначе мы нашли бы его… в прошлый раз.

— Я — отказываюсь.

— Мы. На этот раз мы должны остановить это до того, как всех погребет под обломками. Мы — Луций. Не вынуждай меня… не вынуждай отдавать тебе прямой приказ.

Светляк под потолком полыхнул так ярко, что пришлось прикрыть глаза — плетения среагировали на вспышку силы Главы.

Дверь закрылась тихо, почти бесшумно. Они остались в спальне вдвоем.

— Аммм… Агггххх… чмок-чмок…

— Спи, мой мальчик, спи… — Старик на цыпочках подошел к тахте, и ещё раз тщательно подоткнул плед со всех сторон. — Старый Луций непременно что-нибудь придумает, непременно… — бормотал он, и, немного подумав, начал плести маячок — мальчику не помешает подстраховка.

Когда дверь скрипнула ещё раз — едва слышно, прошло ещё несколько мгновений. Под щекой стало влажно и солоно — прокушенная до крови губа, чтобы удержать силу под контролем, пульсировала болью.

В спальне было темно, пусто и тихо. Когда сир Аксель открыл глаза.

***

Кожа обложки была потрепанной и шероховатой, в пятнах вина и жира — сир Юстиний никогда не был особенно аккуратен. Личный дневник, с середины совмещенный с лабораторным журналом, был заполнен заметками — «заказать Рели отрез мирийского шелка» шло сразу следом за — «Спать не мог. Продержался двое суток, прежде чем уйти в горы. Голоса в голове сводят с ума».

Периоды просветления можно было отследить по почерку — четкий, с уверенным нажимом и штрихами — в ясные дни, до невнятных закорючек, которые приходилось разбирать, перечитывая по нескольку раз — в «плохие».

На первой странице было выведено «собственность Юстиния Блау», и нарисована дурашливая, но вполне узнаваемая картинка, как в свитках «лавок для услады». С середины дневника рисунков больше не было. Вообще.

«Решения нет. Все бесполезно, мы с Юстинием перепробовали всё» — это то, что сказал ему Глава, прежде, чем передать дневник — «Читай.