Bella Mafia

Они задавали ему вопросы, но он ничего не слышал, оглушенный собственными криками. Эти детские, испуганные крики бушевали в его мозгу до тех пор, пока он не подавил их своим же воображением. В те годы его единственным спасением было сознание. Оно отсекало боль. Что бы ни делали с его маленьким телом, он ничего не чувствовал – ни побоев, ни жестоких издевательств, причинявших лишь мгновенные страдания.

Прошлое осталось в его памяти размытым пятном мучений, которые фокусировались только звуками ярмарочной музыки и поворотом ключа, запиравшего его в чулане. Но сейчас эти звуки, связанные с кошмарами детства, гудели у него в голове громким набатом, и защитный барьер не выдержал. На глазах у женщин Луку обуяла та самая боль, которую он столько времени прятал в себе. Женщины не ведали о том, какая страшная битва происходит в его мозгу, как отчаянно он стремится найти укрытие от невыносимой боли. Та темнота, которую всегда чувствовал в нем и безуспешно пытался выпустить отец Анджело, теперь становилась неуправляемой.

Женщины слушали крики Луки, готовясь свершить над ним суд и не подозревая о том, что ввергли его в пучину кошмара. Он плакал, корчился и извивался, то и дело взвизгивая пронзительным детским голоском.

Грациелла не выдержала первая. Она встала, вся подобравшись, как будто хотела подойти к нему и успокоить. София крепко схватила ее за руку.

– О господи, – шептала Мойра, закрывая лицо руками. – Боже мой, что с ним такое?

Лука ее не слышал. Ремни, стянувшие его руки и ноги, были веревками, которыми связывали его в детстве… Он захныкал и проговорил тихим жалобным голоском – не как взрослый, подражающий ребенку, а как маленький мальчик, который едва умеет произносить слова:

– Мне больно… больно… Не надо… не делайте мне больно, пожалуйста, я хороший мальчик… Нет…

В столовой осталась одна Грациелла. Она все так же сидела напротив Луки. София жестом велела остальным выйти, потому что не хотела, чтобы он их слышал.

Мойра заплакала:

– Что мы сделали? Это все из-за таблеток, да? Что мы с ним сделали?

София была бледна. Ее тоже потрясло неожиданное поведение Луки, но она старалась этого не показывать. В гостиной она налила всем коньяка и спросила, протягивая рюмку Мойре:

– А если это просто комедия, Тереза?

– А если нет? Мы же не знаем.

– Мы знаем, что он нам лгал, – возразила София, – мы знаем все то, что сказал мне Пирелли. Он убийца. Мы знали об этом еще на вилле и все-таки защищали его. Так что не надо теперь смотреть на меня как на преступницу. Ну что вы все на меня уставились? Единственное преступление, которое меня волнует, – это убийство моих детей и мужа, потому что тот, кто это совершил, уничтожил и мою жизнь.