Бей первая

– И по любым другим разговорам, – добавляет она с улыбкой.

– Да.

– Ладно, Кирюш. Извини, просто хотела помочь. Давай так. Если захочешь поговорить, в любой момент – я рядом. Могу просто выслушать или попробовать дать совет. А вообще, просто делай как чувствуешь. Сердце лучше знает.

– Спасибо, мам, – бормочу я.

– Спокойной ночи, – она поднимается и целует меня в макушку.

– Спокойной ночи.

А когда она уже сворачивает из коридора в спальню, я зову:

– Мама.

– Да?

– Хорошо, что ты ушла от отца. Спасибо.

Вижу, как она замирает. Кажется в этот момент такой хрупкой, как будто на секунду сбрасывает с себя роль взрослой. Потом поворачивается и улыбается мне. Тепло и спокойно. Кивает. И уходит.

А я беру телефон и пишу сообщение, не особенно даже думая о том, правильно ли поступаю. Сердце лучше знает. Мама ошибаться не может.

Разгильдеев Кирилл

Я уверен. А ты?

Глава 30

Лана

Когда выхожу на лестничную клетку с ботинками и курткой в руках, то удивленно застываю. Мне навстречу поднимается Разгильдеев.

– Как ты вошел?

– Проскочил за каким-то мужиком, – говорит он. – Обувайся, пол холодный.

– Ты на нем только что сидел.

– Поэтому точно знаю, что он холодный.

Я послушно надеваю ботинки. Спрашиваю:

– А где ребята?

– Чуть позже с ними встретимся.

Завязываю шнурки медленнее, чем обычно. Потому что когда наконец разгибаюсь и смотрю на Кира, он говорит:

– Ты мне вчера не ответила.

– Будешь приходить каждый раз, когда я не отвечаю?

– Да.

И он начинает подходить ко мне, очень осторожно, как будто не хочет спугнуть. Прием не срабатывает, мне страшно. Я действительно вчера малодушно промолчала. Не знала, что ответить. Или не так. Я точно знала, что именно хочу написать. Но меня так скрутил приступ панической атаки, что я не посмела. Лежала на диване, тряслась в рыданиях, дышала, как собака в жару.

– Мальвина, не бойся, ладно?

Я старательно втягиваю в себя кислород. Напоминаю своим легким, как это делается, потому что они, очевидно, сбоят.

Правило номер сто три – не влюбляться. Нарушено.

– Мы ничего не испортим, – говорит Разгильдеев и делает еще один мучительно медленный шаг. – Я обещаю.

Ненавижу обещания. Их всегда нарушают. Не пить, не бить, больше не позволять органам опеки забрать меня. Для меня в словах нет смысла, просто набор букв. Но все, что говорит Кирилл, с оглушительным треском ломает все мои установки и принципы. Мы не так уж хорошо знакомы. Но почему-то каждое его слово кажется весомым.

– Ты мне веришь?

Я сглатываю. И вместо ответа срываюсь с места и влетаю ему в грудь. Прижимаюсь так тесно, как будто хочу залезть внутрь него, свернуться за ребрами, заполнить все собой. Привстаю на цыпочки и сама тянусь к его губам. Еще раз отмечаю, как они изогнуты уголками вверх, в вечной улыбке этому миру.