Беатрис

Позади она разглядела хорошо знакомое здание: интернат «Адамсберг». Чарли подумала о своих единокровных сестрах, которые провели там почти все детство — о кругах, которые пересекались и замыкались.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Андерс.

— Густав учился в престижной школе, — пояснила она. — В интернате «Адамсберг». По его словам можно подумать, будто он начинал из низов общества, и…

— Какое это имеет значение? — спросил Андерс.

— Не знаю, я просто рассказываю тебе, что нашла. Ведь так обычно бывает на начальной стадии расследования — ты еще пока не знаешь, что имеет значение, а что нет.

— Мне просто показалось, что ты думаешь, будто это что-то говорит о нем как о личности.

— А разве не говорит? Ведь на человека влияет то, в каких условиях он растет, принадлежность к определенному классу и…"

"— Это да, — согласился Андерс. — Но, если человек принадлежит к привилегированному классу, это еще не означает, что он обязательно плохой.

— Но я ведь этого и не утверждала! — воскликнула Чарли. Потом она вспомнила спор, возникший у них в баре несколькими неделями раньше, когда Андерс обвинил ее в классовой ненависти. Она возразила, что речь не идет о классовой ненависти, когда она направлена на правящую элиту, это так же нелепо, как расизм наоборот, но Андерс тогда выпил и отказывался понимать. Она испытывает ненависть к определенному классу, стало быть, это классовая ненависть.

Тогда она только посмеялась, считая, что он шутит, но сейчас засомневалась.

— Ты ведь не хочешь сказать, будто я считаю, что все, принадлежащие к высшим классам, плохие люди?

— Иногда, Лагер, ты производишь именно такое впечатление — просто чтоб ты знала.

СараМой первый ужин в «Чудном мгновении» больше смахивал на допрос. Сколько мне лет? Что я делала раньше? Чем мне нравится заниматься?

Никки, с которой я познакомилась в саду, захотела узнать, откуда я родом, и я рассказала про Гюльспонг. Такого места никто не знал.

— Нет, Письколо, — внезапно сказала Лу. — У меня для тебя больше ничего нет.

Она приподняла скатерть.

— Можешь смотреть, сколько угодно, но у меня все кончилось. У кого-нибудь остались сосиски?

— У меня, — сказала я и кивнула на остатки сосисок у себя в тарелке.

Нагнувшись, я отдала кусочки собаке, сидевшей под столом. Молниеносно проглотив их, она облизала мои пальцы.

— Просто невероятно, что она такая мелкая, — сказала Никки. — Ест как слон.

— С потеряшками всегда так, — ответила Лу. — Тот, кто жил на улице, усвоил — никогда не знаешь, когда поешь в следующий раз. Пока дают, надо набивать брюхо.

— На улице-то она жила сто лет назад, — возразила Никки.

— Без разницы, — заявила Лу. — Если однажды пожил на улице, этого уже не забыть. Голод не забывается.