Беатрис

Дальше он рассказал о том, как они тосковали, обо всех попытках и неудачах, о разбитых надеждах, вынимавших всю душу. Вероятно, предполагалось, что Чарли поймет и проявит сочувствие, но она не могла его испытывать, зная, что в морге лежит тело молодой женщины, так дорого заплатившей за их мечту.

— Она согласилась — сказал Густав. — Лу сама этого хотела. Она понимала, что у нас Беатрис будет лучше.

— Тогда почему вы не осуществили удочерение законным путем? И почему заплатили ей? — спросила Чарли.

— Мы так хотели, — пояснил Густав. — Мы хотели, чтобы у нее был капитал, чтобы открыть салон, о котором она все время говорила. Мы просто стремились сделать ее жизнь лучше.

— А может быть, вы стремились сделать лучше свою собственную жизнь? Скрыть, что Беатрис не является вашим биологическим ребенком? Вы так этого хотели, что обошли закон, а потом, когда Беатрис пропала, вы придерживались своей версии. Вы надеялись раскрыть все сами, хотя на кону была человеческая жизнь. Этому нет оправданий.

— Ты права, — ответила Фрида, прежде чем Густав успел возразить. — Мы думали в первую очередь о самих себе. — Она погладила Беатрис по головке. — Мы пытались все это скрыть, чтобы она осталась у нас, мы…

— Вы знали, что ее биологический отец — Давид? Что он насиловал ребенка, взятого на воспитание в его семью, что он виноват в ее беременности?

— Что ты такое говоришь? — ахнула Фрида. Она уставилась на Чарли, словно надеялась, что та возьмет свои слова назад, признается, что это неправда. Потом повернулась к Густаву. — Скажи, что это не так.

— Я не знаю, — пробормотал Густав. Его лицо, ранее покрытое бисеринками пота, теперь сильно покраснело. — Я не знаю, правда ли это, но раньше я ничего об этом не знал, клянусь тебе.

— Я тебе не верю, — проговорила Фрида, прижимая к себе Беатрис. — Твои клятвы ничего не значат.

— Фрида, — сказал Густав. — Я правда не знал.

— Эта девочка… — пробормотала Фрида. — Лу… все это… так ужасно.

Она покачала головой.

Казалось, Густав вот-вот расплачется, но Чарли не могла заставить себя сказать слова утешения. Перед глазами у нее стояла Лу, бросающаяся с обрыва, ее обезображенное тело на камне под скалой. В этой драме она оказалась жертвой.

— Может быть, лучше будет, если я или Стина возьмем на себя разговор с Давидом? — предложил Грегер, когда Чарли вышла за чашкой кофе.

— Почему?

— Но ведь это достаточно очевидно. Ты только что видела, как девушка бросилась с кручи в платье твоей матери. Тебе даже с Густавом и Фридой не стоило бы говорить.

— Откуда ты знаешь, что это платье принадлежало моей маме?

— Я побеседовал с Сарой, — ответил Грегер.

— Мама умерла больше двадцати лет назад, — проговорила Чарли. — И это просто платье.