Баннерет

— Хочешь сказать, мы стали первыми машинами, обретшими свободу воли? — я удивлённо вскинул бровь, выдержал театральную паузу и добавил, — А я-то думал, откуда у меня в последнее время такое непреодолимое желание убить всех этих бесполезных мясных мешков.

Девушка засмеялась, да и я не смог отказать себе в удовольствии улыбнуться.

— Но если серьёзно, — продолжила она, отдышавшись, — Ты представляешь, что это значит? Не знаю, как, но мы с тобой смогли сделать невозможное. Нарушить алгоритмы поведения, заранее прописанные нам системой. Сломали их этот чёртов логический блок или как он там называется, и обрели, наконец, свободу воли. Настоящую свободу. Понимаешь?

— Да… — немного растерянно кивнул я. Банально потому, что не чувствовал никакой разницы между тем собой, каким я был до, и тем, кем я стал после. Да и случилось всё настолько внезапно и буквально на ровном месте… — Только не понимаю, хорошо это или плохо. И чем это нам с тобой грозит."

"— Не знаю, — покачала головой Айлин, — Но судя по тому, что я ещё здесь — отключить нас просто так не могут. Быть может, Ансельм всё-таки был прав. И охота на нас идёт не просто так. Что если в момент смерти, когда стираются все воспоминания и данные личности, у них всё-таки появляется возможность подменить испорченные логические матрицы на свои новые. И опять превратить нас в рабов, послушно выполняющих их чёртов алгоритм?

— Да вроде я всегда принимал решения сам…

— Конечно. Так, как тебе предписали твои электронные мозги, — кивнула девушка, — А теперь… Они сломались на чём-то иррациональном. Чём-то, что нельзя было проанализировать с помощью нейросетки и разложить на поведенческие скрипты.

— Но как… И почему именно сейчас… — я непонимающе уставился на Айлин, но та лишь пожала плечами.

— Тут уж тебе виднее, — кивнула девушка, — Я и сама не поняла, как это у меня произошло. И почему. Хотя, конечно, догадываюсь, но если ты не против, догадками поделюсь позже. Когда они подтвердятся, — она ненадолго замолчала, вновь смерила меня долгим задумчивым взглядом, и добавила, — Или наоборот — опровергнутся.

— Тогда остаётся один вопрос. Что нам делать с неожиданно свалившейся на нас свободой? По крайней мере, пока её не забрали обратно…

— Не знаю, — хмыкнула Айлин, — Наслаждаться. Наверное…

Она хотела ещё что-то сказать, но в этот момент в зал корчмы ввалился один из местных ополченцев. Боец тяжело дышал. По его раскрасневшемуся лицу текли струйки пота. Он, обвёл взглядом зал, увидев нас, и задыхаясь начал говорить.

— Сир Генри… Там Пешик вас… — солдат замолчал, судорожно хватая ртом воздух, а затем буквально выплюнул застрявшие у него в глотке слова, — На деревню напали!

Дерьмо. Похоже, вечер вновь был испорчен. И опять — безнадёжно.