Бандитский век короток

Темный водоворот закрутил и повлёк его.

Али быстро осмотрел дом Кацмана и, не обнаружив ни Грома, ни Ольги, вернулся в столовую, склонясь над старым евреем.

Али не жаловал иноверцев. Он, словно умный, злобный пёс, верно служил, переиначив на свой лад мусульманскую догму: «Нет хозяина, кроме Магомедова, и нет бога, кроме Аллаха».

Однако вид умирающего старика был так жалок, что нечто, похожее на сострадание, шевельнулось в покрытой кровавой коростой душе боевика. Али взял с дивана маленькую подушку и подложил под голову Кацмана. Тот застонал и открыл мутные от боли глаза. При виде дагестанца он испуганно вздрогнул и попытался отползти в сторону.

— Я друг Алексея Громова. Не бойся меня, старик. Где он? Где его сестра? — Али говорил негромко, но отчетливо, поднося свои губы к самому уху Бориса Израилевича. Кацман застонал, глаза его приобрели осмысленное выражение.

— Пароль… — прохрипел он.

— Повтори, я не понял, — попросил Али.

Старик досадливо поморщился. На губах его запузырилась кровавая пена.

— Алеша сказал, вы должны… поклон…

— А-а, да-да, поклон ему и вам от Исы, — быстро закивал головой Али.

— Гвоздь… в углу… третий от пола. — Кацман слабо повел головой, указывая на дальний угол комнаты. — Алексей ушёл… пытается спасти Олега… Оля… Алеша… — Старый доктор бормотал еще что-то, агонизируя, пуская кровавые пузыри, но Али уже не слушал его.

Найдя выступающий из рейки гвоздь, дагестанец с силой нажал на него. Бесшумно сдвинулась стенная панель, и глазам Али открылась маленькая, два на два метра, комнатка без мебели. На полу разметалась в бреду молодая девушка в мужской пижаме.

Закатав полосатый рукав, Али достал заранее припасенный шприц и, придержав тонкую руку, ловко ввел иглу в вену. И почти сразу же исчез лихорадочный румянец со щек девушки, утихли сотрясавшие ее изможденное тело судороги. Медленно открылись огромные, цвета ночных фиалок глаза на исхудавшем лице.

— Ты — Оля? — спросил Али. Он ни когда не узнал бы в заострившихся безвольных чертах девушки смешливую школьницу, озорно смотревшую с фотографии, показанной ему как-то Громом.

— Я — Оля, — послушно повторила она тихим хриплым голосом, и тотчас же, словно передразнивая девушку: «О-ля! О-ля! О-ля!», взвыли где-то невдалеке милицейские сирены.

Али подхватил Ольгу на руки, одним движением забросил её на плечо и, выскочив из дома, огромными прыжками побежал по сугробам зимнего сада, проклиная про себя так не вовремя исчезнувший утренний туман.

А белый дом — мечта покойного Бориса Израилевича, оскверненный, заваленный окровавленными телами, печально смотрел вслед боевику темными провалами выбитых окон. Он, дом, бережно баюкал в себе мертвое тело своего хозяина. Когда умирает человек, умирает его мечта.