Банда Кольки-куна

Лыков встал за комод, Азвестопуло шмыгнул под лестницу. Сверху спускался Колька-кун. Вот он очутился в горнице: в левой руке баул, правая в кармане. Почувствовал! Алексей Николаевич вышел на середину комнаты.

— Здорово, Николай Егорыч.

Атаман дернул рукой, но вынуть оружие не успел: Азвестопуло приставил ему ствол к лопаткам:

— Тихо, тихо…

Лыков вырвал корзину, осторожно отставил в сторону. Вдруг там бомба? Обыскал Кольку, сунул себе в карман браунинг и приказал:

— Выходи во двор."

"Они вышли наружу и сделали шагов двадцать в сад, так, чтобы их не видно было из дома.

— Ну, теперь поговорим.

Колька прислонился спиной к толстой яблоне, посмотрел на полицейских с вызовом:

— Слетелись черные вороны по мою душу!

— Ты зачем фельдфебеля сжег? — злым шепотом спросил коллежский советник.

— Написал, зачем. Записку не нашли, что ли?

— Мне объясни, я не понял.

— А чего непонятного? — взвился атаман. — Даже японцы на войне раненых не добивали! А подбирали, лечили, домой потом отправляли. А вы, ироды? Царские опричники, нахлебники на крестьянской шее! Сажин раненый лежал, еще живой. Мне же рассказали самовидцы. Так заарестуй его и суди потом, ежели надо по закону. А семеновцы? Звери! После их зверств мое недорого стоит.

— Ты так думаешь?

— Да. Я так думаю. Не согласен — стреляй.

— Я выстрелю, Николай. Точно выстрелю. Ты уж все ориентиры потерял, сам себя высшей инстанцией возомнил. Людей живьем жечь — никому не позволено!

— Так то людей, — презрительно ответил Колька. — А эти кто?

Они стояли и смотрели друг на друга. Рука с маузером бессильно повисла у сыщика вдоль бедра. Как так, взять сейчас и убить Куницына? Неожиданно выяснилось, что Лыков к этому не готов. Но не отпускать же его! И арестовать нельзя, иначе вся дальнейшая судьба коллежского советника окажется в руках атамана.

«Японец» словно читал мысли сыщика, написанные на его лице, и щерился:

— Стреляй, Алексей Николаич. Чего тянешь? У тебя ведь другого выхода нет. Вдруг я на допросе расскажу?

Рука сыщика согнулась в локте, ствол нацелился атаману в грудь.

— Давай, не тяни! — поддел тот.

Но в голове опять, как и раньше, зазвучал усталый, грустный-грустный голос того, прежнего Кольки-куна: «Померли тятька с мамкой. Очень жалели нас, меня и сестру, и ради нас жизни свои отдали. А хлеба этого, как оказалось, было в стране в изобилии…»

Рука сама собой опустилась. Черт, как же ее поднять? Лыкову хотелось заорать в голос, удариться головой о стену, потерять вдруг сознание… Напряжение, невиданное никогда раньше дикое напряжение било его, словно электрическим током. Он, Лыков Алексей Николаевич, должен сейчас казнить этого человека. Именно он, поскольку грех его. Вся цепь последующих событий, в том числе злодеяния Кольки-куна — прямая Лыкова вина.