Банда 5

Мы вообще прилично работаем.

— Ну? И что из этого?

— Ты же знаешь, Петрович, к чему я клоню... На дядю работаем.

— Каждый делает свое дело.

— Конечно... Одни на дорогах жизнью рискуют, другие в кабинете кнопки телефонные нажимают...

— Разберемся, — негромко обронил Петрович и налил себе еще водки. — Разберемся.

— Я вот подумал... А может, мы того... Может, мы и не угоняли эту девятку, а?

— А он нам нужен? — Легкая, расслабленная улыбка блуждала по губам Афганца, солнечные зайчики скользили по его закрытым глазам, и слова, казалось, были просты и необязательны. Но Петрович знал им цену, знал, насколько они опасны, услышь их кто-нибудь другой.

— Да, Вобла нам нужен.

— Жидковат он маленько... Трусоват.

— Пусть... Больше всего он рискует своей головой. Назад ему пути нет. Знаю, что он хитрожопый, вижу его насквозь. Не знаю, опускали ли его, но... У нас опущенные такие вот были.

— Сторонится он тебя. Чует. Что-то он в тебе чует, в глаза не смотрит...

— Вижу, Коля... Все вижу. — Петрович подпер голову руками, отчего морщины сделались еще глубже и расположились так, что лицо приняло выражение печальное и какое-то обиженное. Но Афганец уже знал, насколько ошибочно это впечатление. Петрович был один на этой земле, и его ничто не могло остановить, изменить принятое решение. Усталый, поникший вид изможденного работяги много раз выручал его, и Петрович знал, что не надо ему менять свою внешность, не надо наряжаться и хорохориться, не надо распрямлять плечи и горделиво вскидывать подбородок. Глупо все это, никчемно и недостойно.

— Маловато нас, — обронил Афганец.

— А сколько нас? — оживился Петрович. — Кто знает, сколько нас? Может, нас десять человек, может, все сто! Да я один могу такого шороху навести, что город на дыбы встанет! Один!

— Никто перед нами поперек дороги не стоит, никто! А появится — уберем! Уберем?

— Запросто, — улыбнулся, не открывая глаз, Афганец. — Всех уберем, как тех ребят в джипе... А их глаза разложим по баночкам и разошлем по родным адресам. Потом сделаем кучу денег и отнесем одному человеку. На, дескать, живи, дорогой, радуйся.

— Разберемся, — проворчал Петрович. — Во всем разберемся. Только болтай поменьше.

— Я не болтаю, я делюсь.

— Поделился и заткнись. Слушай меня, Коля, и запомни мои слова... Деревья слышат, дом слышит, воздух слышит... Не произноси вслух ничего, чего не положено знать другим. Все слова, которые вслух произнес, у тебя на морде написаны. Они вот на этой листве отражаются, на солнечных зайчиках, на складках твоей рубахи! — Петрович впервые повысил голос. — Думаешь, что ты осторожный, хитрый, предусмотрительный... Ни фига! Если слово сказано, оно уже влияет на другие слова, на морду твою, на взгляд! Сидишь ты уже не так, стоишь ты не так, водку пьешь иначе! И люди это замечают.