Книга Балтиморов

Я чувствовал, что у меня выросли крылья, и однажды в приливе глупой доверчивости решил сделать ей сюрприз и встретить ее у школы. Увидев, как она вышла вместе с подружками, я устремился к ней с распростертыми объятиями. Но она при виде меня слегка отшатнулась, не дав мне приблизиться, разговаривала очень холодно, а потом ушла. Унылый и растерянный, я вернулся в Монклер. Вечером она позвонила:

— Привет, Маркус…

— Мы разве знакомы? — оскорбленно спросил я.

— Марки, не обижайся…

— Наверно, у тебя была веская причина так себя вести. Ну так объясни.

— Маркус, ты меня на два года младше…

— И что?

— И то, что я стесняюсь.

— Чего тут стесняться?

— Ты мне очень, очень нравишься, но ты же на два года младше!

— Да в чем проблема?

— Ой, бедный мой младенчик Маркус, ты такой наивный, тебе это идет. Мне немножко стыдно.

— Просто не говори никому, вот и все.

— Все равно все узнают.

— Не узнают, если ты никому не скажешь.

— Ох, ладно, младенчик Маркус, проехали! Если хочешь меня видеть, никто не должен об этом знать.

Я согласился. Мы продолжали встречаться в кафе. Иногда она приезжала в Монклер, где ее никто не знал и она ничем не рисковала. Благословенный Монклер, маленький пригород, населенный незнакомцами.

Моя страсть к Александре не замедлила самым катастрофическим образом сказаться на школьных отметках. В классе я ничего не слышал, перед глазами была только она. Она танцевала в моей голове, в моих тетрадях, она танцевала у доски, танцевала с учительницей естествознания и шептала: «Маркус… Маркус…», и я вскакивал, чтобы потанцевать с ней.

— Маркус! — кричала учительница естествознания. — Ты в своем уме? Сейчас же сядь на место! Мне что, клеем твой стул намазать?

Классный руководитель, встревоженный моим внезапным отставанием, вызвал родителей. Я тогда первый год учился в старшей школе, и мать, заподозрив у меня невыявленные изъяны в умственном развитии, проплакала весь разговор, утешая себя между всхлипами мыслью (той самой, что приходит на ум почти всем матерям, когда у их ребенка проблемы в школе), что Эйнштейну плохо давалась математика. Эйнштейн я был или нет, но дело кончилось тем, что мне запретили выходить из дому и в придачу решили найти репетитора, дабы он помогал мне с домашними заданиями. Я не соглашался, я молил, я катался по полу, я обещал снова получать только хорошие отметки, но все без толку: было решено, что каждый день после школы кто-нибудь будет приходить и делать со мной уроки. Тогда я поклялся себе, что на этих дополнительных занятиях буду сидеть надутый, бестолковый и рассеянный, вести себя вызывающе и все время портить воздух.

В полном отчаянии я рассказал об этом Александре, объяснил, что нам придется видеться гораздо реже.