Авоська с Алмазным фондом

Лучше на любой вопрос о том, что случилось с папой и мамой, улыбайся и молчи. Тссс! И вообще надо всегда улыбаться и молчать. Запомни это простое правило, и останешься жива…

После этих слов Светловой мне захотелось набить милейшему Леониду Сергеевичу морду. Хорош гусь, запугал ребенка! Теперь понятно, почему Ира разрезала мишку. Я бы тоже не пожелал любоваться на него и вспоминать беседу с «добрым» дядей. И вот почему личико воспитанницы Вилкиной украсила улыбка, а сама девочка замкнулась и стала исполнять роль дурочки. В душе ее поселился страх: если с языка слетит не то слово, тогда Костя или кто-то из его друзей приедет в Игнатьево и убьет ее. Вилкина выросла мошенницей, воровкой, отчаянной лгуньей. Похоже, дурные задатки у девочки были с раннего детства, ведь не всякий ребенок станет по ночам сверлить дырки в стенах, чтобы узнать, чем в доме занимаются взрослые. Но, может, не точи Иру страх, она стала бы нормальной девушкой. Печенькин сломал психику малышки, преподал ей плохой урок. И у меня теперь есть ответ на вопрос, почему Ирина в детстве боялась брата, не хотела о нем ни с кем в интернате говорить.

Ольга же продолжала рассказ.

…Когда подруга выложила правду про Костю, Светлова спросила:

– Ирка, неужели ты решила припугнуть Константина? Потребовать у него денег за молчание?

– Ага, – кивнула Вилкина. – Пришел для него час расплаты. Он убил моих маму и папу. Я позвонила уроду и сказала: «Ира тебя беспокоит. Помнишь меня?» Константин ответил: «Извините, назовите свою фамилию, у нас много клиентов». Я засмеялась. «Ирина Вениаминовна Вилкина». И услышала: «Что тебе надо?» «Встретиться», – ответила я…

Ольга прервала рассказ и затряслась.

– Можно еще капучино, погорячее?

– Конечно, – согласился я и включил кофемашину.

Светлова, пытаясь унять дрожь, продолжила рассказ:

– …Константин не стал отказываться от свидания, пригласил Ирину в кафе, угостил обедом, спокойно выслушал требование шантажистки и заговорил безо всякой агрессии:

– В подростковом возрасте я был не лучшим человеком, злился на весь мир. Сейчас, став взрослым мужчиной, я признаю: тот Костя вел себя как дурак. Но после твоего только что сделанного заявления охота общаться с тобой пропала у меня окончательно. Не знаю, под воздействием какого лекарства ты находилась в день смерти родителей, но тебе привиделся глюк. Вениамин Михайлович отпустил меня в Москву, дал денег на билет и расходы, попросил Фаину подвезти меня до станции. Тяжелый разговор, после которого он разрешил мне поступать в столичный вуз, произошел ночью после двенадцати, ты тогда крепко спала в сарае. Мы с Фаиной Дмитриевной уехали в час ночи, чтобы сесть в скорый, который тормозил на вокзале в без четверти два.