Д'Артаньян — гвардеец кардинала. Тень над короной Франции

 — Вам понравилось?

Он выглядел не просто уставшим — выжатым, как лимон, словно весь день с утра до заката таскал тяжеленные мешки.

— Прекрасная пьеса, — сказал д'Артаньян. — Как вам только удается все это излагать красиво и складно… Вы сущий волшебник, Уилл! Что это с вами? Неприятности?

— Нет, — с вымученной улыбкой возразил Шакспур. — Так, знаете ли, каждый раз случается на первом представлении новой пьесы…

— А, ну это я понимаю! — живо воскликнул д'Артаньян. — Помню, когда я первый раз на дуэли проткнул как следует мушкетера короля, долго места себе не находил… Первая дуэль — это, знаете ли… Так что я вас понимаю, Уилл, как никто…

— Благодарю вас, — с бледной улыбкой сказал Уилл. — Рад был видеть вас и вашу прекрасную даму… Кстати, вы не возражаете, если я в какой-нибудь пьесе использую вашу сентенцию?

— Это которую? — удивился д'Артаньян.

— Вы, возможно, не помните… В тот вечер, когда мы с вами и молодым Оливером сидели в «Кабаньей голове», вы мне сказали великолепную фразу: «Весь мир — театр, а все мы — в нем комедианты». Вы не помните?

— Э-э… — что-то такое припоминаю, — сказал д'Артаньян осторожно. Не стоило уточнять при Анне, что из событий того вечера он напрочь забыл очень и очень многое. — Ну разумеется, Уилл, используйте эту фразу, как сочтете нужным…

— Спасибо. Быть может, вы не откажетесь выпить со мной стаканчик виски?

— О нет! — энергично возразил д'Артаньян, при одном упоминании об виски внутренне содрогаясь. — Уже темнеет, а мне еще нужно проводить миледи Кларик в ее дом… Всего наилучшего!

— Вы великолепны, Шарль, — сказала Анна, когда они вышли на улицу и медленно направились вдоль Темзы. — Оказывается, вы еще и мудрые сентенции выдумываете, а потом забываете, как ни в чем не бывало… А почему это вы форменным образом передернулись, едва этот ваш Шакспур упомянул об виски?

— Вам показалось, — сказал д'Артаньян насколько мог убедительнее. — Право же, показалось…

— Должно быть, — покладисто согласилась Анна и понизила голос: — Как вы себя чувствуете перед завтрашним… предприятием?

— Простите за банальность, но ваше присутствие придает мне храбрости, — сказал д'Артаньян. — К тому же самое трудное выпало на вашу долю…

— Ну, не преувеличивайте, — сказала она. — Нет ничего сложного в том, чтобы украдкой срезать пару подвесок с плеча Бекингэма. Этот самоуверенный павлин не ждет подвоха — он себя считает самым неотразимым на свете, а женщин — набитыми дурами, и достаточно мне будет, положив ему руку на плечо, взглянуть вот так, нежно, соблазнительно и многообещающе… — и она послала д'Артаньяну лукавый взгляд, в полной мере отвечавший вышеперечисленным эпитетам, так что в душе у гасконца смешались любовь и отчаяние.