Аптекарский огород попаданки

Я молилась так, как никогда не молилась в своей прошлой жизни, когда была врачом, когда верила в науку больше, чем в Бога. Но здесь, в этой комнате, наука была бессильна, и я цеплялась за веру, как утопающий за соломинку. Я обещала Господу всё: отказаться от мечты стать врачом, от поисков В.Б., от всего, что было мне дорого, если только Он оставит Агату в живых. Я клялась, что отдам свою жизнь, если это спасёт её. Я кричала, я умоляла, я плакала, пока голос не сорвался, а горло не начало гореть.

Но ответа не было. Только хриплое дыхание Агаты, только её стоны, только тишина, которая была страшнее любого крика. Я подняла голову, вытирая слёзы, и посмотрела на малышку. Её грудь едва вздымалась, и я поняла, что остались считанные часы. Если не минуты.

Я вернулась к кровати, взяла её руку и стала петь колыбельные, которые пела мне мама в той, другой жизни, когда я ещё была Александрой Михайловной, а не княжной Александрой. Я говорила Агате, как сильно её люблю, как она нужна своему папе, как она нужна мне. Это было всё, что я могла дать ей — мои слова, мою любовь, мою веру.

Но ночь становилась всё темнее, и Агата слабела. Её дыхание замедлилось, стало почти неслышным, и я чувствовала, как страх сжимает моё сердце. Я положила руку на её грудь, проверяя пульс, и он был таким слабым, что я едва могла его нащупать. Бубон на шее, казалось, готов был лопнуть, и я боялась, что это конец. Я вспомнила, как в книгах писали, что прорвавшиеся бубоны иногда спасали больных, но чаще они умирали от заражения крови. Я не знала, что делать. Я могла только ждать, молиться и надеяться.

И вдруг её дыхание остановилось."

"Я замерла, не веря, не желая верить. Положила пальцы на её шею, ища пульс, но его не было. Её грудь больше не вздымалась. Её лицо, такое бледное, было неподвижным, словно высеченным из мрамора.

— Нет, — прошептала я, чувствуя, как мир рушится. — Нет, Агата, нет!

Я закричала, не помня себя. Я схватила её за плечи, тряся, как будто могла разбудить. Но она не двигалась. Я упала на неё, прижимая к себе, рыдая так, что, казалось, мои лёгкие разорвутся.

— Не уходи! Не смей! Агатушка, вернись! — кричала я, задыхаясь. — Господи, не забирай её! Пожалуйста!

И тогда, в отчаянии, я вспомнила. Вспомнила ту свою жизнь, когда я была врачом, когда знала, как вернуть человека с того света. Я не знала, сработает ли это здесь, в девятнадцатом веке, без дефибриллятора, без оборудования, но я должна была попробовать. Я не могла её потерять.

Я положила Агату на спину, расправив её руки. Её тело было таким лёгким, таким хрупким, что я боялась сломать её. Я сложила ладони на её груди, чуть ниже середины, и начала надавливать. Один, два, три… Я считала, как меня учили, стараясь держать ритм. Мои руки дрожали, слёзы текли по лицу, но я не останавливалась.