Анжелика и её любовь

Этот старый берберийский врач опять приходил ко мне со всеми своими снадобьями. Потом с меня сняли цепи и вывели на палубу… Никто не сумел бы лучше позаботиться о теле и хуже растоптать душу… Ох, да не трогайте вы меня! — Он закрыл глаза, чтобы больше не видеть Анжелику. — И оставьте меня все в покое. Я хочу спать.

Его друзья отошли. Одна Анжелика осталась сидеть у его изголовья. Она чувствовала себя виноватой в том, что ему сделалось хуже. Во-первых, ее невольное отсутствие толкнуло его на действия, которые могли дорого ему стоить. Еще не оправившись от ран, которые теперь снова начали кровоточить, он вынужден был провести многие часы в таком сыром, нездоровом месте, как нижний трюм, и наконец Рескатор — ее муж — кажется, совсем его доконал. О чем могли они говорить, эти двое столь непохожих друг на друга мужчин? Берн не заслужил, чтобы его мучили, подумала с внезапной нежностью Анжелика. Он приютил ее, стал ей другом и советчиком, он очень тактично и ненавязчиво ее оберегал, и в его доме она наконец смогла отдохнуть, обрела покой. Он — человек справедливый и прямой, человек большой моральной силы. Это из-за нее, Анжелики, суровое достоинство, за которым он скрывал свою природную горячность, вдруг рухнуло, словно подмытая морем дамба. Из-за нее он пошел на убийство…

Отдавшись воспоминаниям, она не заметила, что Габриэль Берн открыл глаза. Он смотрел на нее, как на некое сказочное видение, недоумевая, как случилось, что за столь короткий срок эта женщина смогла безраздельно завладеть всеми его помыслами. До такой степени, что ему стали безразличны и собственная его судьба, и куда они плывут, и доплывут ли туда когда-нибудь. Теперь он желал только одного — вырвать Анжелику из-под дьявольского влияния другого.

Она захватила все его существо. Осознавая, что отныне в нем уже нет места ничему из того, что наполняло душу до сих пор: его торговле, любви к родному городу, преданности своей вере — он со страхом открывал для себя дотоле неизведанные пути страсти.

Внутренний голос твердил ему: «С этим нелегко смириться… Склониться перед женщиной… Отметить ее печатью плоти…»

В висках у него стучало… «Наверное, только это и остается, — говорил он себе, — чтобы освободиться от наваждения и привязать ее к себе».

Его жгли низменные страсти, разбуженные речами Рескатора. Ему хотелось затащить Анжелику в какой-нибудь темный угол и силой овладеть ею — не столько из любви, сколько из мести — за ту власть, которую она приобрела над ним.

Ибо сейчас уже слишком поздно мечтать о том, чтобы ступить на берега сладострастия.