Антология советского детектива-8. Компиляция. Книги 1-17

Надо ждать дождя… Вон уже тучи, вон молния, вот загремело…

Семен поднял набрякшие веки, когда второй выстрел раскатился где-то в центре села. Он провел рукой по лицу, отгоняя мух и стирая с липким потом остатки сна. Нагибая голову, прошел в угол. Сквозь щель в старой камышовой крыше улица просматривалась до заворота.

На одном порядке почти все дома уцелели, на другом — словно гигантский вихрь сорвал соломенные брыли с грязно-белых саманушек. Подорожники и молочаи сбочь проезжей части улицы пропылились. Могучая верба устало склонилась к обвалившемуся срубу колодца. А дальше — пробитый снарядом голубой купол церкви посреди грубой пестрядины соломенных, камышовых, тесовых крыш. И нигде ни души, точно никого не радует погожий денек.

Сон в пыльной духоте чердака не освежил Семена. К горлу снова подступала тошнота, хотелось есть. Он оглянулся и заметил возле люка глиняную миску. Борщ был постный и уже простыл, но в нем плавал кусок свинины из немецких консервов. Сидя на куче старой макухи и доедая обед, Семен услышал, как Маруся ввела в хату плачущую девочку.

— Мы с Клавкой иглались, — шепелявила она сквозь слезы. — А немец — паф-паф-паф. Клавка залевела и домой. И я домой побежала…

Маруся загремела ухватом, собираясь кормить девочку. Семен облизал опять пересохшие губы, подумав, что съел бы еще с полчугуна борща. В дверь сильно забарабанили, и в хату влетел Васька.

— Ты где ж это, бродяга, хвост завил с утра? Я тебе дам…

— Мамка! — всхлипнул Васька. — Мамка, дядю Гаврика схватили!

Семен распластался в пыли, припал к щели. Некоторое время внизу стояла нехорошая тишина. Тяжко скрипнула табуретка.

— Ты что мелешь, сынок? — чужим, сдавленным голосом спросила Маруся.

— Правда, мамка, я сам видел, — захлебывался мальчик. — Душегубка с Князевки до комендатуры подъехала. Мы с пацанами у пожарки заховались. Открывают сзади дверцу, выходит один, руки за спиной завязаны. Полицаев двое стояло. А он с лестницы ступил, одного полицая ногой как вдарит вот сюда! Потом другого — и тикать. Полицай раз выстрелил, другой — и свалил его. Насмерть убил. Второго выводят, а то ж дядя Гаврик! Мамка, он весь побитый, лицо в крови. А Гнедюк-полицай говорит: «Зараз созовем все село, пускай опознают, кто он есть. От тогда мы ему пропишем». Ну, я и побежал… Мамка, дядю Гаврика не повесят, как того партизана?

Маруся не вскрикнула, не заплакала, только сказала:

— Ох, вот она, беда неминучая!

Она уложила девочку на печь и долго шепталась с сыном. Семен не разобрал, о чем.

— Понял, сынок? — открывая дверь, спросила Маруся. — Гляди ж, никому не попадайся, иначе смерть и тебе, и нам с Лидочкой. А, ежели кто пристанет, то разжуй бумажку и глотай. В ней тайна большая…

Семен представил себе положение Гаврика, и у него вчуже заныла спина.