Антология советского детектива-29. Компиляция. Книги 1-20

И вдруг он заметил, как из чащи выскочил худой серый заяц, растерянно заметался под горой и, прижав уши, пустился навстречу путникам. Наскочив на Гурия, шедшего стороной, он остановился, встал на задние лапы, затем круто скакнул влево и широкими легкими прыжками пересек дорогу Вепринцеву.

— Фу, чертова скотина! — сквозь зубы проворчал Вепринцев и разразился руганью. — Заяц?.. Это самая отвратительная примета. Надо сейчас же вернуться назад! Нет-нет, назад нельзя. Лучше остаться здесь где-нибудь в кустах и до утра сделать отдых… О Ксаверий! Не забудь, дорогой, в своих молитвах вспомнить мою грешную душу… Ух ты же мне, косой дьявол! — погрозил он кулаком в ту сторону, куда ускакал перепуганный заяц…

38. Дорога в ночь

— У меня и раньше были догадки, почти сразу же, как мы выехали из Рыбаков… — Илюша торопливо отхлебнул глоток крепкого горячего чая, налитого Байкаловым из термоса.

— Продолжайте, я слушаю, только потише, — отозвался из темноты Шатеркин.

— Но кроме догадок у меня тогда ничего не было… Я рассказал обо всем Семену Тагильцеву и предложил-ему такой план: сейчас же задержать их и доставить куда полагается… Он не согласился и еще знаете как на меня, ого…

— Он был прав, что с вами не согласился, — спокойно и твердо сказал капитан. — Если вы не располагаете абсолютно достоверными фактами, задерживать никого нельзя.

— То, что мне довелось услыхать в эту ночь, открыло глаза на все… Я понял, что мы их сообщники, мы помогаем им в совершении какого-то преступления, и поэтому я не мог больше ждать.

— Я хорошо понимаю вас, Илюша. Всякий честный советский человек на вашем месте поступил бы точно так же, — поспешил Шатеркин успокоить юношу."

"— Этот Павел Иванович, по-моему, диверсант. Он, знаете, такой нахальный и страшный и говорит как-то не как все… В геологии он ничего не понимает, — об этом мне и дядя Гурий — штейгер наш — рассказывал… Он, товарищ капитан, даже шахты боится, я сам это видел, честное слово…

Несмотря на внимание, на теплоту, с какой к нему относились Шатеркин и Байкалов, Илья был еще очень взволнован. На нем уже не висели обрывки изодранной, в кровяных пятнах рубахи — его переодели в темно-синюю гимнастерку Байкалова, раны и ссадины смазали иодом.

— Ты, парень, поел бы сперва, а потом уже и руками помахать можно, — отечески поучал Байкалов, приглядываясь в потемках к Илюшиной жестикуляции. — Хлеб кусай как следует, в нем, однако, поболе крепости, чем в этих консервах. Не люблю вот я их, душа к ним не расположена, лучше уж кусок солонины, чем они…

За лощиной на склоне горы медленно догорало дерево, подожженное Илюшей. С легким треском отваливались от него огненные куски, осыпались искры, и тогда короткими бледными вспышками озарялись строгие лица собеседников.