Антология советского детектива-29. Компиляция. Книги 1-20

«Гетера! Вот это гетера! — подумал Пирогов, вдруг испытав восторг и робость. — А то придумал…»

— Вы ко мне? — спросила она, не очень удивившись. Голос у нее оказался напевный, прямо обволакивающий, как винный дурман.

— Да вот, дома не сидится, а в гости не зовут.

— Заходите. Милости просим, заходите.

Неторопливо, величаво она посторонилась, и Корней Павлович, переступив высокую подворотню, оказался на дощатом тротуаре, ведущем к крыльцу. Лизка закрыла калитку, задвинула кованый засов. Пирогов хотел спросить, зачем она запирается, но сдержался. Лишь отметил мысленно: сила привычки.

— Заходите в избу. Заходите, — сказала она приветливо, даже ласково, вообразив, что он испытывает нерешительность, оглядываясь с крыльца во все стороны.

Изба была небольшая и тесная от пуховиков, подушек, составленных в пирамиды, ковриков, самотканых дорожек, фотографий в рамках по стенам, гипсовых кошек, комнатных цветов.

— Садитесь. — Лизка выдвинула стул на середину комнаты, сама опустилась на краешек пухлой постели.

— Хорошо у вас, — сказал он, оглядывая украшения стен.

— Мирно. Тихо. Чисто."

"На круглом столе, застланном плюшевой скатертью, бледно голубел вместительный, чуть не с торбу, замшевый кисет с красной тесьмой и красным шелковым сердцем, вышитым мелким крестом. Настроенный «жителем села» и Саблиной, Пирогов решил было, что это один из случайных трофеев Лизки, но, приглядевшись, увидел, что кисет был новый.

— Рукодельничаете? — спросил он, указав на вещицу и радуясь, что нашел повод продолжить разговор.

— А чо-о делать-то, — пропела она. — Тошно тому, кто сражается, а тошней тому, кто останется.

— Кто у вас на войне?

Она улыбнулась виновато.

— Сирота я. Одна. И не мужняя. — Черные глаза ее умаслились.

Пирогов поежился: гетера! Истинная гетера! Древняя Греция и весь современный быт в конце деревенского переулка.

— Чего так-то? — спросил, чуть отодвинувшись.

— Вы о чем?

— Ну это. Сирота. И не замужем.

Она прыснула в ладошку, искристо прищурилась.

— Или нельзя-я?

— Ну, тут, конечно, каждый себе хозяин, — немного оправился от Лизкиных чар Корней Павлович. — Только, думаю я, женщина вы вон какая видная. В самой поре. Самостоятельная.

— Ой, да ну вас! Скажете тоже мне! — Она выставила вперед плечо, положила на него подбородок, глядела исподлобья, но с той же масленой шаловливостью. — Не люблю. Муж — объелся груш. Тоска. Стирай на него, готовь. А он как боров: натрескался и спать.

— Больно уж сурово вы.

— Потому как знаю. Сколь их, женатых, увивается под окном. Верно сказано: чужая жена — лебедушка, а своя — полынь горькая. Вот и не хочу полыном быть.

«А ведь она даже не поинтересовалась, зачем я к ней, — подумал Пирогов.