Антология советского детектива-29. Компиляция. Книги 1-20

Он пересек площадь перед отделом, бегом пробежал узкой улочкой, где восьмым справа стоял маленький казенный домик с его немудреными пожитками.

Войдя в дом, он скинул портупею, расстегнул ворот гимнастерки, снял сапоги, радостно ощутив сквозь тонкий носок прохладу пола, и сразу принялся за письмо.

Лариса писала на длинной — метра полтора — бумажной ленте. Она всегда была склонна к таким художествам. Вот и теперь она описывала свою работу, трудные четырехчасовые операции, нового врача и маленькие казусные истории с ранеными, которых (в скобках) стало последнее время жуть как много… Все это было интересно. Пирогов даже перечитал отдельные места. Но в письме не было намека, когда же военврач Кузьмин найдет возможным отпустить ее к нему. Умом он понимал, что хорошая операционная сестра нужней и полезней в военном госпитале, нежели в райбольнице, но его немного задело, как бойко, почти восторженно сообщала она о новеньком враче: «Он такой большой, нескладный и все краснеет при встрече со мной».

«Надо ж, краснеет».

Ему сделалось скучно, будто его принудили играть в детскую игру и принимать ее всерьез.

«В первую же поездку зайди сам и объяснись с военврачом Кузьминым», — сказал себе Пирогов и, свернув ленту, засунул в конверт.

Потом он заглянул под кровать, извлек на свет большой подшитый валенок, — пим! — осторожно выкатил из него три прохладных яйца. Как зимой от мороза, так и летом от зноя защищает валяная шерсть… Из настенного кухонного шкафчика он достал кусок хлеба, разломил пополам. Насыпал прямо на стол соли. Макая хлеб в соль, он откусывал его полным ртом и запивал маленькими глотками из яйца.

Мысленно он снова пробежал содержание Ларисиного письма. Оно не понравилось ему еще больше. Вдруг он почувствовал, что краснеет, что ему будто бы стыдно чего-то.

С усилием он заставил себя думать о другом. О свирепом Яге немного: сколько веревочке не виться, а конец будет… О собрании, которое, конечно же, получилось, и что теперь надо составить проект приказа и отослать в управление с просьбой присвоить девчатам звания: Ткачук — сержантское, Пестовой, Игушевой, Уваровой — на угольничек поменьше. Но какой подъем в отделе это вызовет. Праздник… И повысит ответственность. Дисциплину… Потом мысли его остановились на Ирине Петровне. «А ведь она любила Михаила. Любила…»

Корней дожевал хлеб, отщипнул от второго куска, отправил в рот, зачерпнул ковшик воды из ведра, напился. И прилег на кровать поверх одеяла. На дворе припекало солнце, а в доме стояла прохлада. Расслабленное тело приятно остывало, и было настоящей усладой ощущать это.

Но нежиться ему не дали. На подоконнике вдруг зазуммерил армейский полевой телефон. Звонил Паутов. Сам, лично.