Антология советского детектива-29. Компиляция. Книги 1-20

Девишник, а не милиция. Семь из восьми — месяц, как в органах. Так что… — Быстро взглянул на часы, встал. — Приступай не спеша. Приглядывайся. Знакомься с людьми. Это очень пригодится. Акклиматизируйся.

— Как-как? Мне не понятен смысл… Знакомство — само собой. Но акклиматизироваться… Это — фигурально?

— Буквально. С высотой не шуткуют.

— Я два года… в управлении.

— Ржанец на версту ближе к господу богу, чем управление… Условимся на будущее: фигуральностей и прочих намеков не терплю. Люблю ясность. Инициативу, порядок, быстроту исполнения распоряжений. И ясность. Это мои условия.

Такое было невразумительное начало. То ли Ударцев принадлежал к числу тех неоригинальных людей, кто привык доверять только себе, то ли считал, что учиться плавать надо на глубине в условиях отчаянных: или — или…

Мысли, воспоминания… Скачут потревоженные, не уследить — кто, куда, откуда. Но больно разрывается сердце, и это уже что-нибудь значит. Сердце — оно, может, раньше понимает, кто ему друг, кто недруг?

Пирогов вздрогнул, отнял ладони от глаз. В приемной раздались осторожные, крадущиеся шаги. Раз или два Корней Павлович замечал, что так неслышно ходил Михаил.

«Что за чертовщина?»

Он ощутил за спиной близкий холодок. Но в тот миг кто-то стукнул в дверь костяшками пальцев и сразу толкнул ее. На пороге, припав плечом к косяку, стояла Ирина Петровна Долгова, печальная, потемневшая лицом.

Пирогов поднялся навстречу. Вытянулся машинально в стойке, не зная, как вести себя перед ней, покраснел слегка, точно застали его в чужом, не принадлежащем ему кресле.

— Входите… Вот сюда… Или сюда… Садитесь. Садитесь же!..

Она присела на краешек стула у самой двери, того самого, на котором сидела вчера, отвечая на вопросы Кречетова. Некоторое время она не могла говорить, а глядела в стену перед собой сухими неподвижными глазами. Корней Павлович, остерегаясь быть докучливым, потоптался немного на месте, тихо, как тень, опустился через два стула от нее.

— Вы верите, что его больше нет? — наконец спросила она, чуть повернувшись к нему.

— Я обязан верить. Хотя, конечно…

— А я не верю… Видела своими глазами и не верю.

— Понимаю. Все так неожиданно.

— Не по-людски как-то… Не по-людски…

— Пожалуй. Но… — Ему не хватало слов. — Понимаете, в сейфе стоит бутылка водки. Распечатанная…

Она тягуче посмотрела ему в глаза.

— Михаил… Степанович не любил это… Ту бутылку он открыл двадцать второго июня… Когда война началась… Отпил глоток. Остальное, сказал, допьет после победы…

— Вы долго вместе работали? — спросил осторожно Пирогов. Его не столько романтическая история бутылки удивила, сколько осведомленность и памятливость Ирины Петровны.

— Мы работали… три года, два месяца и… одиннадцать дней.