Три Анны

Мариша спешно несла пуховое одеяло, а прибежавшая на Анисьины стоны кухарка Матрёна молча кинулась заваривать липовый цвет от простуды. Все эти мелькания, всхлипы, оханья и аханья сливались в Анином сознании воедино, уступая место лишь воспоминанию о бледном лице барона фон Гука со свисающими со лба сосульками мокрых волос. Ей страстно хотелось снова положить свою голову ему на грудь и в надёжных объятиях забыть о мёртвом теле дяди Зяблика и перекошенных губах Алексея Свешникова.

Барон распрощался сразу, как только передал Аню в любящие руки родных. Как ни была Аня измучена и обессилена, услышав его безупречно вежливое: «Честь имею», она с ужасом поняла, что больше Александр Карлович не придёт. В лучшем случае, пошлёт человека осведомиться о её самочувствии. Добиваясь Аниной благосклонности, барон не станет пользоваться тем, что оказал ей услугу.

«Услуга, – произнеся про себя это слово, Аня усмехнулась, – хороша услуга – броситься в гибельный водоворот и спасти жизнь».

Дорого бы Аня дала, чтоб ошибиться, но её предположение оказалось верным – с этого дня Александр Карлович ни разу не переступил их порога. Следующая неделя прошла в разговорах и обсуждениях произошедших событий, которые велись горячим шёпотом, так чтоб не услышал Иван Егорович.

Сообщение о том, что грабителем и убийцей оказался Алексей Свешников, казалось непостижимой вестью, просверлившей умы горожан с силой стального коловорота. Не успели утихнуть пересуды по поводу ареста ельских поджигателей, и вот на тебе…

– Мне этот Свешников сразу не понравился, – гневно принималась частить Анисья по сто раз на дню. – Каков наглец! Ходить сюда, в дом Вороновых, смотреть в глаза девушке, которую он осиротил!

Подавленно молчавшая Мариша выглядела бледной, вялой.

– Я совсем не могу спать, тоскую о батюшке, – застенчиво призналась она Ане, растирая виски тонкими пальцами, – когда не знала, кто тятин убийца, мне было легче. А теперь я всё время думаю, думаю… Рисую в уме картину батюшкиной гибели. И так мне от этого горько, так тошно.

Отрадное известие, немного скрасившее страшное разоблачение, прозвучало из уст господина полицмейстера, не преминувшего лично засвидетельствовать Весниным и Вороновым своё почтение.

Несмотря на то что начальнику полиции недавно сравнялось пятьдесят лет, он выглядел на все семьдесят: худое лицо с тёмными кругами под глазами, землистый цвет лица и мундир, болтающийся как на вешалке, буквально кричали о том, что последний месяц господин полковник почти не спал и не ел.