«Волос ангела»

Тот, нащупав под столом ногу Базырева, незаметно наступил на нее.

— Николаев, Александр Петрович, — глядя прямо в глаза Антонию, сказал Невроцкий.

— Во, как в сыскном доложили… — осклабился бандит. Пашка тут же угодливо засмеялся следом за ним. — Раньше как говаривали: у человека три вещи есть, и те не его: душа — попам, тело — докторам, а паспорт — полиции. Нам паспорт ваш ни к чему, а по фамилии не зовем. Имя-отчество употребляем для разговоров промежду собой, а для других?

— Что для других? — не понял Невроцкий.

— Он интересуется: кличка у вас есть? — с милой улыбкой пояснил Базырев.

— Клички у собак… — обиделся Алексей Фадеевич. — Но если вам так хочется, то извольте псевдоним — Банкир.

— Псевдоним у литераторов, а у нас кликуха! Ее поменял — и вроде нет тебя, а уже другой человек. Так-то вот. Ну, Банкир, за удачу, чтобы фарт пошел! — Антоний поднял стакан с водкой…

Возвращались поздно вечером. Голова у Невроцкого гудела от долгих разговоров, пересудов, обсуждений планов предстоящих дел; он устало прикрыл глаза, развалившись на жесткой лавке вагона пригородного поезда; покачивало, хотелось вздремнуть под мерный стук колес.

Сидевший рядом Базырев с букетом полевых цветов в руках — ни дать ни взять дачник, возвращающийся в Москву после приятно проведенного за городом дня, — внимательно оглядев почти пустой вагон, тихо толкнул плечом Алексея Фадеевича. Тот открыл глаза:

— Завтра переберетесь на другую квартиру. Я уже договорился. И еще — ваш наган хорош, но в случае чего… возьмите у меня кольт. Дарю. Очень приличный калибр, затылочный предохранитель на рукояти, точный бой. Как стреляете?

— Когда-то, в полку, был первым среди офицеров.

— Прекрасно. Патроны разрывные — то, что нужно. При малейшей опасности провала или угрозе задержания ваша задача будет всех их… До одного! Антония первым…

Андрей Воронцов проснулся поздно. Первое, что увидел, открыв глаза, — палка с отполированной его ладонью рукояткой, прислоненная к кровати. Во сне он видел себя молодым: нет, он и сейчас не стар, но понятие молодости с некоторых пор сконцентрировалось для него только в том времени, когда у него еще не сидел в груди немецкий осколок, когда он не ходил, припадая на искалеченную ногу и тяжело опираясь на палку.

Да, видел себя во сне молодым… Гремела музыка, блестел навощенный паркет, и он легко танцевал, а вокруг горели огни, много огней, сверкали подвесками люстры, переливалась разноцветными светлячками фонариков новогодняя елка, слышался смех, лилось в бокалы шампанское, звенел хрусталь…

Опять тот же сон. И то же пробуждение — его комната на Ордынке, остатки вчерашнего ужина на столе, недопитая бутылка вина, два грязных бокала простого стекла.