Анахрон

Сигизмунд все острее чувствовал драгоценность каждого мгновения.

Прибежала Аська. Принесла кофе. Сахар в голубеньких аэрофлотовских упаковках. Сигизмунд положил себе один кусочек, Аське досталось три.

Гэндальф с дядей Женей вели между собой какой–то малопонятный разговор.

Сигизмунд отпил кофе. Мелькнула мысль: а ведь в конце девяностых такой кофе можно отведать, пожалуй, только в дешевой закусочной где–нибудь в Риме. Или, скажем, в Неаполе. Потому как кофеварки в «Сайгоне» стояли итальянского производства. Устаревшие, конечно.

Аська рядом тарахтела, мало интересуясь, слушают ее или нет.

Сигизмунд поглядывал на нее, поглядывал на остальных…

Из своего времени Сигизмунд знал, что все они — кто доживет до тридцати, до сорока — будущие неудачники. Возможно, они и сами — осознанно или нет — программировали свою жизнь как полный социальный крах.

Здесь, в «Сайгоне», который мнился неким пупом земли, и был корень глобальной неудачливости целого поколения. Здесь угнеталось тело ради бессмертного духа, здесь плоть была жалка и неприглядна, а поэзия и музыка царили безраздельно. Битлз. Рок–клуб. «Пропахла бромом вся страна», в конце концов.

Я стану поэтом, я стану жидом — Все, что угодно, Лишь бы не нравиться вам!

Чьи это стихи, застрявшие в памяти с юных лет? Явно ведь откуда–то отсюда!

И неостановимо, со страшной закономерностью это принципиальное угнетение тела ради духа вело к полному краху — как тела, так и духа.

Снова мелькнула в памяти надпись «ЭТОТ МИР — СРАНЬ!», которую Аська сделает спустя много лет, перечеркивая котяток на календаре. Большой ребенок дядя Женя, играющий с вандальским мечом. Похмельный Гэндальф с кефиром в супермаркете. Та неизвестная Сигизмунду знакомая Аськи, умершая от наркотиков. Да и сам Сигизмунд, чье социальное положение в 1997 году забалансирует на грани полного и окончательного краха…

Что ж, программа будет выполнена. Станем поэтами и жидами, не будем никому нравиться. А жизнь заберут в свои руки те, кто в «Сайгон» не ходил. Даже в качестве посетителей.

А пройдет еще лет десять — и настанет эпоха унитазов.

* * *

— …Ты что смурной такой? — донесся до Сигизмунда голос Аськи. — Пошли лучше покурим. Слушай, у тебя курить есть?"

"— Курить есть.

Они вышли на Владимирский. Уже совсем стемнело. Мимо грохотали трамваи. Трамваи были красные и желтые, совсем старенькие, — без всякой рекламы, без идиотски жизнерадостных призывов «Отдохни! Скушай ТВИКС!». Машин было значительно меньше. Иномарок и вовсе не встречалось.

Аська зорко бросила взгляд направо, налево, знакомых не приметила, полузнакомых отшила вежливо, но решительно. Алчно потянулась к сигизмундовым сигаретам и вдруг замерла, разглядывая пачку в тусклом свете, падавшем из окна.