Анахрон

Торопливо запихал назад. И вовремя. Сзади Сигизмунда похлопали по плечу.

Мент. Лейтенант. Неразборчиво пробормотал что–то. Сигизмунд уловил: »…документики». Тут же прошиб холодный пот. С трудом совладав с собой, полез в карман куртки — вроде, паспорт там был.

Паспорт там и был. Хорошо хоть паспорт действительный — такие в семидесятые годы выдавали. Да только вот гражданство подкачало. Вклеено было в серпастый–молоткастый, что является товарищ такой–то гражданином России.

Мент взял паспорт, вперился взглядом во вкладыш.

— Фарцовщик, — донеслось до Сигизмунда.

— А эт–то что такое? — Мент ткнул во вкладыш.

— В нашем посольстве в Гондурасе вклеили, — услышал Сигизмунд собственный голос. — Я за границей получал. Родители там работали… Геологи.

А у самого в голове лихорадочно вертелось: только бы вернул! А то дернет Анахрон назад, в конец девяностых, и объясняйся там без паспорта в ментовке: мол, потерял… лет пятнадцать тому назад… ваш один взял, еще при Совке… Нет, в каком точно году, не помню, товарищ капитан. То есть, господин капитан. Ах, я такой рассеянный, такой рассеянный, можно мне новый паспорт сделать?

Мент закончил любоваться вкладышем, быстро перелистнул на прописку, удостоверился. Похлопал паспортом по ладони. С огромным подозрением посмотрел на Сигизмунда. Нехотя вернул ему паспорт и зашагал прочь.

Сигизмунд перевел дыхание. Хорошо, что мент не стал сопоставлять год рождения с внешностью Сигизмунда. Да и то обстоятельство, что вторая фотография уже вклеена… Так какой все–таки год?

А год на дворе оказался оруэлловский. 1984–й. У кормила, пошатываясь, стоял ветхий старец Черненко. Последние вялые судороги Совка, наиболее тупое и скудоумное время.

Заканчивалось 14 ноября 1984 года. Сигизмунд брел по Садовой, не переставая изумляться тому, в какое серое время он, оказывается, жил. Глазу постоянно не хватало ярких пятен, ставших уже привычными. Красного, правда, наблюдался переизбыток…

Лица в толпе тоже были иными. Куда больше евреев и куда меньше кавказцев. Один южный тип за минувшие тринадцать лет почти полностью сменился другим. Теперь поневоле начинаешь жалеть о евреях — может быть, они были пронырливы, но тихи, интеллигентны и мирны. Чего нельзя сказать о пришедших им на смену.

И на всех встречных лицах — независимо от национальности — жуткая совковая штамповка. Оказывается, и это почти ушло! Исчезло — Сигизмунд не успел даже отследить, когда именно — неизбывное выражение терпеливой покорности, которое выделяло советского человека в любой толпе, в любой точке земного шара.

Господи! Неужели именно эти годы остались в памяти Сигизмунда как лучшие в его жизни? Ему было тогда двадцать четыре…

Даже если бы Сигизмунд и встретил сейчас самого себя, то вряд ли узнал бы.