Анахрон

Вытягивать и наматывать, вытягивать и наматывать…

Какая еще вредная болезнь есть? Корь? Коклюш? Может, холера? Не поверит.

Грипп! Страшнейший!!! Все время чихаю–кашляю, чихаю–кашляю…

Телефон все звонил и звонил. Блин, давно надо было поставить аппарат с АОНом и черным списком, а не жмотиться.

Сигизмунд умирающе просипел в трубку:

— Слушаю…

— Гоша? — послышался в трубке обеспокоенный голос.

Мать! Этого еще не хватало!

— Да. — Сигизмунд придал голосу капризно–недовольное выражение. — Что ты звонишь так рано?

— А ты что, спал?

— Да, — лаконично соврал Сигизмунд.

— Совсем нас позабыл, не звонишь, — завела мать. — Ну, как ты там?

— Нормально.

— Деньги–то есть? Не голодаешь?

— Да, есть.

— А то ведь вы с Натальей–то разошлись! — Тоже мне, новость! — Тебя и покормить–то некому…

— Меня и Наташка не больно–то кормила, — угрюмо сказал Сигизмунд.

— Да уж, — закручинилась мать. — Кто как не мать… А ты не ценишь…

— Ой, ну хватит… Как у вас–то дела? Что новенького?

— Да что у нас, стариков, новенького? Это у вас, у молодых…

Сигизмунд никак не отреагировал.

Слышно было, как возится в комнате безумная девка.

— А? — переспросил он.

— Я говорю, как Ярик? — повторила мать.

— А? Кто?.. А, нормально.

Яриком — Ярополком — звали сигизмундова сына. Ему было пять лет. Жил он, естественно, с Натальей.

— Что–то голос у тебя грустный, — заметила мать. — Ничего не случилось?

— Не–ет, — с деланным удивлением сказал Сигизмунд, — всђ путем.

— Ты что, там не один?

— Один, — легко соврал Сигизмунд.

— Мы тут с отцом хотели к тебе заехать. Завтра тут будем неподалеку…

Сигизмунд мысленно застонал. «Неподалеку» — это они в собес собралась, не иначе.

Уже второй год отец доказывает, что всю блокаду просидел в осажденном Ленинграде. В собесе не верили, требовали бумаг. В то, что бумаги в войну сгорели, — в то верили охотно. Но ничего поделать не могли. И требовали бумаг.

Время от времени отец находил какой–нибудь клочок, имеющий косвенное отношение, и ехал с ним в собес. Клочок приобщали, но все равно не верили. Требовали еще. Отец не терял надежды, что критическая масса клочков в какой–то миг переродится в абстрактные льготы, о коих многословно распинаются жирные рожи по «ящику»."

"Сигизмунд устал его разубеждать. После каждого такого похода отец долго пил корвалол, а мать по телефону сообщала Сигизмунду подробности. Подробности всегда были омерзительны. Сигизмунд выслушивал, постепенно впадая в человеконенавистничество.

Так и подкрадывается старость, думалось в такие дни.

— А я тебе носки вяжу, — сообщила мать.

За стеной девка что–то с грохотом уронила.

— Я сам к вам заеду, — торопливо сказал Сигизмунд. — На выходных. Пока…

И собрался было положить трубку.

— Погоди–ка, Гоша, — сказала мать.