Анахрон

Кобель, преданно сверливший Сигизмунду спину все то время, пока тот жарил яичницу, вдруг обернулся и забил хвостом по полу.

На пороге кухни неслышно возникла девка. Она послушно натянула на себя треники и тельняшку. И то, и другое было ей узко. Она же, видать того не осознавая, еще поясом своим перетянулась. Поверх треников напялила свои вязаные чулки, которые скатались гармошкой. На тельняшке жирно поблескивала свастиками лунница.

Сигизмунд едва не застонал. Хоть бы под тельняшку спрятала, паскуда!

Паскуда поглядела на него исподлобья и, прокравшись вдоль стены, как таракан, примостилась на той же самой табуретке, где и в прошлый раз.

Села — и как аршин проглотила. Замерла, вытянувшись.

Сигизмунд проворчал:

— Хоть бы рожу умыла…

На неумытой девкиной роже появилось старательное выражение. Понять силилась, чего от нее требуют.

Сигизмунд плюхнул перед ней кусок яичницы на тарелке и ломоть хлеба. Вилку давать не стал, памятуя о девкиной некультурности.

Девка шумно принялась за еду. У Сигизмунда тут же пропал аппетит. Молча сидел напротив и смотрел. Взгляд то и дело переходил с лунницы на нечесаные девкины патлы. Наметанный глаз даже отсюда, с другого конца стола, провидел в этих патлах мириады гнид.

Сигизмунд безмолвно постановил: девку — изгнать. Как только одежка ее высохнет — тотчас же и изгнать. Вместе с лунницей, вшами и юродством. И к бесу охтинского выродка. Не богадельня здесь и не филиал Пряжки.

Пускай государство, мать его ети, и городская администрация, мать ее туда же, о дурковатой и заботятся. Само оно, государство, девку породило, пускай само и расхлебывает.

И то правда, ярился Сигизмунд, вспоминая сытые рожи, толкущие по «ящику» дерьмо в ступе, в этой стране кто угодно психом станет. Он, Сигизмунд, из последних сил держится. Только чудо его и держит. Причем, у самой черты.

В общем — всђ, решено. Как высохнет рубаха — девку в три шеи.

А та, слопав свое, жадно покосилась на сигизмундову порцию. Голодна, видать. Сигизмунд, который еле поковырял яичницу, пихнул ей свою тарелку: жри, мол. Она благодарно заглотила."

"Сделал кофе — себе и девке. Нормальный ночью весь высосал. Одна «растворюха» осталась. Девка смотрела, как он сахар накладывает, потом размешивает — бряк, бряк… Взгляд белесых глаз — будто у козы: любопытствующий и в то же время пустой–пустой. Без единой мысли. Одно голое удивление.

Озорства ради Сигизмунд щедро зачерпнул ложкой сахар и в рот девке неожиданно сунул. Благо рот приоткрыт был. Сперва отпрянула, а после распробовала, видать. Изумилась — сил нет. Осмелела. Пальцем в сахарницу полезла, вмиг обнаглев. Сигизмунд по руке ее шлепнул — не балуй.

Девка не очень–то и смутилась. Почесала под столом ногу об ногу, как муха. К чашке мордой потянулась, стала обнюхивать.