Анахрон

Лантхильда не вняла. Пошевелила рюмку настойчивее. Сигизмунд, посмеиваясь, налил ей еще. Вишь, разохотилась.

Она показала, чтобы он и себе налил.

Дальше Лантхильда благочиние нарушила. Видать, ого насмотрелась. С рюмкой в руках встала из–за стола. Прошлась по гостиной. Явно подражала кому–то, потому что манеры у нее вдруг стали американские. Еще не хватало, чтобы ноги на стол класть начала.

Подошла к портрету деда. Подбоченилась. Поигрывая рюмкой, начала разглядывать. Потом вдруг почесалась.

Сигизмунд потешался, глядя на нее.

— Атта аттинс, — задумчиво молвила девка. Капнула коньяком на пианино под дедовым портретом.

— Ну, ты полировку–то портишь, — встрепенулся Сигизмунд.

Девка повернулась к нему и строго указала на портрет.

— Надо.

— Что надо–то?

— Надо. Атта аттинс.

Так. Теперь в доме вводится культ поклонения предкам. Так сказать, перманентная родительская суббота. Еще не хватало перед портретом девкиного аттилы поклоны бить. Или плясать. С копьем и в юбке из листьев.

— Слышь, Лантхильд. Ты ведь не заставишь меня… — Сигизмунд собрался с мыслями. — Твоему батьке поклоны бить… а?

Девка посмотрела на Сигизмунда, по–птичьи дернув головой. И направилась к нему, целеустремленно, как робот–трансформер. Устремила на него палец.

— У нааст ут проблеем, — высказалась она, в точности копируя монотонную интонацию синхронного перевода.

Боже! Откуда она этого набралась? Нет чтобы что–нибудь приличное выучить. Полезное. Жизненное.

— Да нет у нас проблем, — сказал Сигизмунд. — Сядь, Лантхильд. И насладись беспроблемьем. Расскажи мне что–нибудь интересное.

Усадить Лантхильду было трудно — разошлась, разгулялась. Расхаживала взад–вперед с рюмочкой, то и дело прикладываясь, и разглагольствовала. Употреблялись уже знакомые слова «гайтс», «двало Наталья», «милокс», «годиск–квино», «тиви», «квино» как таковая. Значительно больше было незнакомых слов. В принципе, Сигизмунд догадывался, что девка осуждает его образ жизни. Выпила и решила поговорить начистоту.

Помаргивала разноцветными огнями елка. Торжественно мерцала матовая бутылка с золотой этикеткой. Золотом Нибелунгов глядела стопочка с каплей коньяка на дне.

Лантхильда с распущенными волосами, разрумянившаяся, стояла спиной к Сигизмунду, глядя на дедову фотографию. И говорила, говорила…

За окном трещало и взрывалось — там баловались пиротехникой. Откушали, послушали разные глупости по ого, «Песни о главном–2» — и выбежали утрамбовать в желудке трапезу.

Сигизмунду было странно. Вот сидит он под новогодней елкой, употребляет «Реми Мартен», который берег для доброго вечера с хорошим другом. Сидит наедине с человеком, которого избрал для распития заветной бутылки.

Сигизмунду хотелось бы все это высказать, объяснить.