Анахрон

Лантхильда знала о назначении мусорного ведра. Вернее, знала о том, что вещь, попав в ведро, наутро исчезает из дома навсегда.

Заквохтала, схватила его за руку, принялась убеждать в чем–то. Видимо, в том, что это очень хорошие вещи.

И тут кобель перестал прыгать, вилять и обращать на себя внимание. Он встал посреди кухни, расставив лапы, поднял на Сигизмунда виноватые глаза и надолго пустил струю. Лужа расползалась все шире. Кобель становился все печальнее. Сигизмунд молчал. Знал за собой вину, но знал и вину кобеля. Так глядели они с кобелем друг на друга и скорбели. Ибо каждый поступил в меру своих сил и разумения.

Девка осуждающе поджала губы. Сказала что–то.

— Хундс, — пояснил Сигизмунд. — Чего с него возьмешь?

Кобель, наконец, отмучился. Попятился от гигантской лужи. Поглядел снизу вверх на Сигизмунда карим оком старого всепонимающего проворовавшегося бухгалтера–еврея. Вся скорбь мира глядела из этого ока. Пошевелил опущенным хвостом. И тихо–тихо убрался…"

"Ну ладно. По крайней мере, теперь можно не гулять. Сигизмунд пошел в коридор, снял куртку. Показал Лантхильде, где ведро и тряпка — пол подтереть. Та зашипела, но пол вытерла.

За мытьем рук Сигизмунд любовался на себя в зеркало. Очень был доволен. Вот и блаженную к делу приставил.

Обычно кобель выдерживал карантинный срок минут в десять, прежде чем появиться пред хозяйские очи после провинности. Но тут он робко замаячил почти сразу после того, как Лантхильда закончила приборку. Очень уж вкусно пахло.

Однако у Лантхильды он, похоже, надолго запал в немилость. Замахнулась, прикрикнула грозно:

— Хири ут!

Кобель понял. Повесив голову, смылся под сигизмундову табуретку и там затих.

Приготовленное Лантхильдой источало соблазнительные запахи. Источало оно их из гигантской латки, добытой в результате археологических изысканий. Латка принадлежала к сытной застойной эпохе, когда чугуна не жалели.

Где Лантхильда откопала сало — Сигизмунд старался не думать. В морозилке, возможно, что–то еще оставалось, мимикрически сливаясь со снежным покровом. А может, они с Мурром все подъели…

На сале был сварен горох. Не то очень густой суп, не то каша. Похлебка, словом.

Все это было густо приправлено чесноком и луком. Но посолено слабо. Почти пресно.

Сервировка тоже была знатная — две ложки. И все. Хоть бы тарелки поставила.

Сигизмунд выложил на стол купленный по дороге хлеб. Девка поглядела на хлеб, вздохнула почему–то горестно и, прижав к своему красивому свитеру, принялась резать ломтями.

Сели. Кобель под табуреткой шевельнулся и опять затих. Хотел гороха с салом.

Девкина сервировка предполагала совместное хлебание из латки. Лантхильда почему–то не начинала трапезы. Глядела на латку жадно, а на Сигизмунда жалобно и ждала чего–то.