Аленький цветочек

Дедушка ваш, говорят, скончался… вчера в двадцать два тридцать. Соединить?

Голос у Люськи, как и всё прочее, был редкостно невыразительный, блёклый. Семен Петрович ответствовал в тон:

– Нет, незачем. Просто вызови похоронного агента… Церемонию сама знаешь какую. Баксов за сто.

Люська действительно знала. За время болезни шефского дедушки она успела постигнуть все тонкости их, с позволения сказать, родственных отношений. Стоимость церемонии не удивила её – лечебница тоже ведь была откровенно не кремлёвская. Далеко не по возможностям внука… Девушка-компьютер вежливо распрощалась с больничным служителем и открыла толстый телефонный справочник сразу на нужной странице.

Хомяков же, повесив трубку, жестом отпустил Зинку, закурил «More».

«Тьфу, туберкулезная палочка, а не сигарета… Значит, всё? Финита? Сыграл дедуля в ящик… почил в бозе. Хотя „в бозе“ – ой вряд ли. Его небось уже черти в хвост и в гриву в аду…»

Вспомнился длинный коридор в грязной коммуналке. И дед, пьяный, расхлёстанный, с ремнём в руке. На ремне – блестящая бляха. Мать в дешевой проституточьей шляпке, вереница её гостей, наглых, крикливых, провонявших махрой и нестиранными портянками… Сортирная вонь, холодный пол, деревянные игрушки… Спасибо, родина, за счастливое детство. Как всегда в таких случаях, Семёну Петровичу неудержимо захотелось выпить, чтобы не лезли в голову дурацкие мысли, чтобы сначала увязли, а потом совсем растворились в плотном алкогольном тумане…

Да и деда помянуть не мешало бы. Гнида был, конечно. Хомяков так и не пожалел о том, что ни разу не навестил старика в больнице, не перезвонил Люське с приказом организовать роскошные похороны… Гнидой жил – и подох, как гниде положено. А всё же ушло что-то – и насовсем, и не воротишь. И мы вот так же уйдём…

Семен Петрович подошёл к бару, налил на три пальца бучанановского шотландского виски, люксового, двенадцатилетней выдержки. Выпил, захрустел солёными фисташками, помотал висячими щеками и только собрался повторить, как снова проснулся телефон. «Никакой на хрен жизни». Вздрогнув от звонка, Хомяков придвинулся к столу, рывком снял трубку и хотел было рявкнуть. Однако возле уха зазвучал голос начальника секьюрити, и Семён Петрович передумал орать, спросил человечно:

– Что, Паша, скажешь? Соскучился?

Паша носил прозвище Сивый и был, как принято говорить, в авторитете. С такими обращаются ласково.

Было слышно, как рядом, видимо, с магнитной ленты весёлый голос выводит с блатной интонацией:

– Лады, Паша, жду. – Семён Петрович отключился и, вернувшись к бару, всё же «повторил», ибо любые дела привык доводить до конца. Желательно – победного. Оттого, между прочим, и сидел теперь в этом кабинете, при авторитетном секьюрити и двух секретаршах.