Алая сова Инсолье (СИ)

Сову, естественно, нес на руках и с тоской думал — а как теперь без проклятия ночевать-то? Я ж рехнусь к утру от того, как она сидит рядом, ходит по траве босиком, дышит, пьет, ест…

Всегда смеялся, когда подвыпивший менестрель в таверне начинал петь какую-нибудь древнюю балладу о любви не менее древнего героя, у которого подвигов уже не продохнуть сколько. И этот герой вдруг начинал пускать слюни на мимо пробегающую бабу, словно деревенский дурачок на ярмарочный леденец. У него дел по горло, друзья, драконы, короли, а он увидел «тонкую щиколотку» или, прости шатт, «жилку на запястье» и привет — рехнулся, больше ни о чем думать не может. Вместо того чтобы поймать эту бегущую за подол и спокойно повалять на сеновале, раз уж так приспичило (герой же! Кто ж его осудит! Еще и приплатят за улучшение генофонда!), сидит и ноет, как дебил.

И вот тебе на. Дожил. Сам сижу и ною. В смысле, иду и ною. Ну, я не герой, конечно, я черный маг. Но это звучит еще более удручающе — позорище на мою темную голову! Некромант должен драть все что движется (и не движется — тоже) с безумной улыбкой на устах, невзирая на крики боли и мольбы о помощи. Драть до смерти, потом воскрешать и снова драть. Ага…

— Мы будем здесь ночевать?

Мысленный мой вой был прерван простым вопросом. Я в очередной раз очнулся и огляделся. И чуть снова не взвыл. Потому что ноги сами привели в очень удачное место — крохотная полянка среди густых зарослей на берегу тихого лесного ручья. Именно тут ручей сворачивал в самые дебри, разложив нам под ноги гладкий песчаный берег излучины. Лучше не придумать, чтобы смыть с себя пыль, грязь и кровь.

Угу. Смыть. С себя — ладно. С совы! Смыть. С совы. Снять с нее эти тряпки и ладонями по узким плечам вниз, оглаживая, лаская…

Да я тут и останусь. Сгоревшей головешкой. А на надгробье можно будет написать: «Помер от собственной глупости и недотраха!»

Я осторожно вела рукой на расстоянии тепла от его кожи, словно щупая воздух, который принял форму лица с острым подбородком, прямым носом, пухлыми губами и вечным прищуром, который сейчас исчез только потому, что глаза закрыты.

Спит. Или притворяется, я не могу различить. Такой… такой, что мне одновременно страшно и сладко, как на аттракционе свободного падения. Я ходила несколько раз. Для слепой это во многом острее, чем для зрячих, отталкивает и притягивает, как огонь.

Так и этот невозможный. Непонятный. Чужой, опасный, как весь этот безумный мир. И близкий. Хочется оттолкнуть и убежать. Хочется прижаться, чтобы не отпускать.