Алая сова Инсолье 2 (СИ)

Мужа держу, — улыбнулась я, растирая его ладони и затягивая их к себе под плащ. — Они у тебя всегда приятно прохладные. А сейчас ледяные. Погрейся, потом пойдешь поделаешь дела.

Где-то рядом мученически вздохнул брат-паладин. Он давно понял, что мешать нам нежничать бесполезно. Но все равно вздыхал, сопел, укоризненно шуршал по хозяйству и всячески пытался внушить мне чувство вины. Ну, мне так казалось. Поскольку внушения уходили в белый свет как в копеечку, то и не обижалась. Привыкнет рано или поздно. Мой муж, хочу — обнимаю, хочу — грею, хочу — целую. И ни у кого разрешения спрашивать не собираюсь.

— Ну ты это… — первым вдруг засмущался Инсолье. — Нехорошо так…

— Ну, ему неловко… и вообще.

— С каких пор тебя это волнует?

— Это мой паладин, в смысле наш. Не чужой. Свое добро беречь надо, а то испортится, — выкрутился Инсолье. — Тем более что надо соблюдать разнообразие видов. Нельзя иметь слишком много хитрых сволочей на квадратный шаг. Это мешает самым главным хитрым сволочам свободно хитрить и сволочиться.

— Ладно, потискаю тебя в палатке, моя любимая хитрая сволочь. А сейчас иди и не смей мерзнуть! — разрешила я.

— Эй! Это мои слова! — делано возмутился муж. Руки из-под плаща сразу не достал, еще немного за меня подержался. А потом вздохнул и пошел помогать Паоло ставить палатку и разводить костер.

Ночью, кстати, понежничать не вышло. Паоло рвался спать снаружи, но мы с мужем, не сговариваясь, обругали его олухом и затащили в палатку. Снова спали одной большой кучей котят, перемешав руки и ноги. И накрытые кошкой.

В таком темпе прошло три дня. Мы то куда-то взбирались, то спускались. Наш живой транспорт постоянно требовал отдыха. Намного чаще, чем мы хотели бы. И если лошадей, на которых ехали мужчины, еще можно было заставить идти дальше, то вот ослик каждый раз чуть ли не истерику устраивал, когда его тянули на очередной крутой склон. В конце концов Инсолье этот цирк надоел, и осел был торжественно привязан к Хрюше. Так у ишака просто не оставалось выбора: кадавр пересиливал бедную животинку и тянул за собой, словно шарик на веревочке. У осла было лишь два варианта: идти или тащиться по острым камням тушкой. К тому же Хрюша хорошенько так обругал ушастого на своем языке, и осел проникся к борову уважением, которого не испытывал ни к кому из нас.

Я даже как-то привыкла идти, идти и идти. Словно бы всю жизнь мы пробираемся по этим горам, спим одной компанией, готовим еду на костре, хвалим кошку за пойманных в дороге мышей и стараемся переупрямить осла.

Это было утомительно, но все равно в чем-то удивительно хорошо. Спокойно. Рутинно и тепло. Я бы не против так путешествовать всю оставшуюся жизнь. Да только кто ж нам даст?

Вот, например, странная тень на краю ощущения моих нитей.