Месть Акулы

Акулов кивнул и достал пачку красного «Мальборо». Открыл, пересчитал:

— Одна, две, три… Восемь штук! Час назад, говоришь? Ты много куришь.

— А что, это запрещено?

— Врачи предупреждают…

— Минздрав докаркается.

Катышев усмехнулся:

— Готов поспорить, что и окурков мы не найдём. Может быть, пару штук, не больше.

— Меня раздражает их запах, и я стараюсь выбрасывать хабарики сразу.

— В окно?

— В унитаз. Топлю, как котят.

— Ну-ну… Зря ты, Миша, не хочешь с нами по-хорошему говорить.

— С какой стати я должен вам радоваться? Вломились в мой дом с плохими вестями, шарите по карманам…

— Зря, Миша. Потом пожалеешь.

В ванной комнате, туалете и кухне ничего интересного не нашлось. Акулов только отметил, что Каролина и Миша жили побогаче, чем Вика и… И неизвестно кто. А может, просто не считали своё жильё временным, вот и расходовали больше денег на обустройство быта. Проверяя догадку, он спросил:

— Надолго сняли квартиру?

— Заплатили за год вперёд. Хозяйка выехала в Германию на ПМЖ. — Показалось, что Михаил немного вздёрнул подбородок, словно хотел дать понять, что не одна Каролина платила, что и он вложил толику денег в семейное благополучие, — или же, догадываясь, что операм известно о его роли альфонса, пытался показать, что его такое положение дел не смущает, оправдываться он не собирается и насмешками на данную тему его не проймёшь, хоть ты тресни. Поэт выше толпы — следовательно, и альфонс выше ментов.

Сазонов заинтересовался кладовой, к дверям которой прилип Михаил.

— Разрешите…

— Пожалуйста, если вам так интересно. — Непризнанный гений освободил доступ в хранилище.

Кладовая имела размеры метр с четвертью на пятьдесят сантиметров и была жутко захламлена. На самодельных полках теснились коробки с тряпьём, плотно, как шпроты в банке, висела ношеная одежда всевозможных фасонов и размеров, от детской до взрослой, вышедшей из моды лет тридцать назад. Стояли три пары лыж, разломанные санки, радиола модели семидесятых годов, на полу — два фанерных чемодана и коробка с виниловыми пластинками.

— Здесь ничего нашего нет, — брезгливо заявил Михаил. — Кроме вот этого ватника. Я привёз его с родины.

Катышев потянул за рукав пятнистой куртки с нашивкой внутренних войск и лычками сержанта на погонах:

— Служил в армии?

— Делать мне больше нечего! Один приятель отдал.

— Никто в этом и не сомневался.

Михаил поджал губы, чувствуя в голосе Бешеного издёвку. Оставлять за ментом последнее слово поэт не хотел, подумал и не нашёл ничего лучшего, как снисходительно пояснить:

— От службы я отказался по моральным соображениям.

— Боишься брать в руки оружие?

— Я его ненавижу.

— Часом, военкомат не разыскивает? Может, ты в наш город для того и приехал, чтобы отсидеться?

Михаил сложил руки за спиной.