Актриса на главную роль

Как и жизненная позиция.

Глафира расплылась в улыбке, размышляя про бесполезный скандал, устроенный примой.

Если откровенно, она считала, что постановка только выиграет без Туркаевой. Гордеева, правда, тоже не идеал, который хотелось бы, но и ничем не уступает Элеоноре Аркадьевне, даже в чем-то выигрывает, молодостью, например, дающей ей больше легкости в восприятии и передаче современного материала. Они же не Чехова ставят. И не Островского. А молодого, невероятно талантливого автора.

Есть еще один момент, который не учла Туркаева. Они и в самом деле вышли из своих квартир в сильно изменившийся мир, и взбрыкивать точеной актерской ножкой, требуя к себе особого отношения, лишь потому, что ты краев не видишь из-за своей «исключительности», уже не так безопасно, даже если ты жена художественного руководителя.

Сытая жизнь закончилась, теперь выживаем как можем в сильно усложненных условиях. А еще стоит учесть, что у артистов, как известно, вся жизнь «сегодня банкет, завтра голодовка», поскольку профессия диктует, что «как потопаешь, так и полопаешь», и на той, будь она неладна совсем, самоизоляции все они поиздержались до последних грошей, припрятанных на черный день. Кроме того, предстоящая премьера уже достаточно разрекламирована на федеральном уровне, и поэтому никто из актеров не торопился поддерживать демарш примы против режиссера Пересветовой. А ровно наоборот, они держались за свои роли всеми возможными способами. Мало того, мадам Туркаева реально рисковала нарваться и на, мягко скажем, недоброжелательное отношение труппы, если не на откровенный остракизм.

Ладно, вздохнула Глафира. Пойти, что ли, кофе выпить, пока есть еще время.

Запел звонок смартфона на столе. Посмотрела на экран – Грановский.

– Слушаю, Тихон Анатольевич, – отозвалась Глаша, уловив в трубке на заднем плане возмущенный голос Туркаевой.

– Зайдите ко мне, Глафира Артемовна, – неопределяемым тоном пригласил худрук.

– Иду, – ответила Глафира, легко поднимаясь с кресла и привычно прихватив свою непомерно распухшую тетрадь с режиссерскими записями – предмет колких шуток, едких замечаний и даже анекдотов. В «талмуде», как называли между собой ее тетрадку актеры, торчали разнокалиберные закладки веселенькой, яркой расцветки, а непомерная раздутость возникла от вложенных в нее записок, распечаток текстов, вклеенных образцов тканей костюмов, рисунков тех же самых костюмов и декораций, бесконечных заметок о многих вещах, которые требовало зафиксировать ее режиссерское видение.

Так она и ходила по театру, не расставаясь с заветной тетрадкой, которую, честно говоря, и тетрадью-то назвать можно было уже с большой натяжкой.