Хозяйка кафе при академии магии

Зверёк с недовольным мявком спрыгивает на плиты и, задрав хвост, отходит в сторону.

Синьор Катц сглатывает, поворачивает с основного прохода в левый боковой и останавливается перед строением, заметно отличающимся от остальных. Не бугорок, а солидный бугор, скорее холм. Везде один-два ящера на крыше, реже три-четыре, а здесь ящеры укрывают строение сплошным покровом как храм, их нет лишь на массивной двери. И её синьор лично отпирает вытащенным из внутреннего кармана ключом.

Внутри строения должно быть темно, но синьор что-то делает, и под потолком вспыхивает тусклый светильник. Я нерешительно застываю у входа.

— Тали.

Он всё-таки помнит, что привёл меня сюда.

Я оборачиваюсь, протягиваю руку, но зверёк выразительно морщит нос и заходить отказывается.

Я делаю шаг, второй.

Небольшой зал отделан не то гранитом, не то мрамором, на глаз не определить. Зал пуст, лишь в центре на возвышении установлен широкий саркофаг, внешне отдалённо напоминающий саркофаги древнеегипетских мумий. Я подхожу ближе. Саркофаг широкий, потому что оказывается, что он двойной — на крышке рельефное изображение пары, он и она лежат, обнявшись.

Синьор Катц поднимается на возвышение и, склонив голову, опускается на одно колено, кладёт дрожащую ладонь на крышку саркофага поверх изображения женской руки:

— Сладких тебе снов, Рири. Я скоро приду, подожди ещё немного, — безнадёжно выдыхает он, судорожно глотает застойный воздух склепа.

Я здесь совершенно лишняя.

Синьор медленно поднимается, его руки повисают будто верёвки, он смотрит на изображение женщины:

— Знакомься, Тали. Здесь спит моя первая жена, твоя бабушка.

Глава 19

Он оглядывается, уголок его губ дёргается:

— Мы с Рири будем рады, если в будущем ты сможешь иногда нас навещать.

— Де…"

"— Стар я стал, — перебивает он, — здоровье уже не то, сдаю потихоньку. Я пожил своё, не о чем грустить. Напротив, когда придёт час, порадуйся, что я снова с Рири. Знаешь, Тали… Я мальчишка из трущоб, отец мой был опустившийся пьяница, а мать… добрая, светлая и совершенно безвольная. Она в моих воспоминаниях как луна, выглядывающая из-за туч в ночи. Она болела, слабела с каждым годом, а лечение требовало денег, которых у отца не водилось. Я учился зарабатывать, и к пятнадцати крепко встал на ноги.

Синьор замолкает, уходит в далёкое прошлое.

— Ваша мама…, — осторожно спрашиваю я.

Синьор отвечает неестественно спокойно:

— Слишком поздно. Болезнь съедала её изнутри, у неё не осталось сил бороться. Лекарям удалось лишь отсрочить неизбежное. Семь лет на закате жизни мама наслаждалась достатком, — он вздыхает. — Когда она покинула меня… Пить, как отец, я не хотел, было противно. И я ушёл с головой в работу, приумножал своё состояние.