Александр Агренев. Трилогия (СИ)

Хозяин ненадолго покинул гостя — только для того, чтобы вернуться за стол с помятым листком бумаги в руках, и новенькими счетами, еще не успевшими потемнеть от частного использования.

— За месяц ему положено двенадцать рублев, да трешка на корм для лошади.

Щелк, щелк!

— Итого, значит, пятнадцать рубликов вынь да положь. Правильно, дядя? А вот и нет, неправильно! Меня за такого работничка взяли и оштрафовали, да на двести рублей! Вот и письмецо, с этой радостной вестью — возьми, ты ведь грамотен?

Щелк, щелк, щелк!

— Сто восемьдесят пять целковых с меня, как с гуся вода. Как?

Поздний гость опять вздохнул, и промолчал — такой довод крыть было нечем."

"— Вот так-то, дядя. А вы там, поди думаете — не жизнь у меня, а малина. Эх!

Бутылка опять оказалась в руках у хозяина, наполняя стопки почти до краев. Стопки опустели, мужчины помолчали.

— Говорят, ты в город собрался переезжать?

— Подумываю. Сам знаешь, сколько мне ездить приходится, бывает, и по неделе своих не вижу. А Марыся у меня — поди знаешь?

— А как же! Бабы уже всем в селе донесли, что она на сносях. Помогло, значит, паломничество по святым местам?

Гость и хозяин дружно перекрестились, причем один вспоминал, сколько денег пришлось отвалить врачам да на лекарства, а второй молча завидовал. Ему побывать в Троице-Сергиевской лавре можно было только в мечтах — а как хотелось!

— Ладно, пойду я.

— Обожди еще немного, дядя. Вот.

Савватей порылся в кармане и отсчитал из мятого вороха ассигнаций засаленную десятку и пятерку вполне приличного вида.

— Видеть его больше не хочу, так и передай.

— Спаси тя бог, Саввушка.

Оставшись в одиночестве, сельский богатей и меценат бездумно покатал в руке стопку, затем посмотрел на ополовиненную бутыль и равнодушно отвернулся. Подошел к белеющему в сумраке избы конверту, и тут же встрепенулся, заметив приметный вензель. Не успел он с хрустом вскрыть толстенную обертку, подкрутить фитиль в ""керосинке"" и вчитаться, как неслышной тенью подошла Марыся, тут же положив узкую и прохладную ладонь на лоб. Легонько улыбнулась, наблюдая за тем, как неслышно шевелятся губы мужа, дождалась, пока письмо будет отложено в сторону и вопросительно уставилась в глаза благоверного. Встревожилась непонятно от чего, и нерешительно спросила:

— Что-то плохое?

— А? Нет. Уля спит?

— Только легла.

Савватей помолчал, поглядел в темень за окошком, наткнулся на тоскливые глаза кота Васьки, навечно отлученного от теплого дома и мисок со сметаной (зато оставшегося в живых, а мышей в подполе всегда хватало), и едва удержался от того, чтобы не запустить в наглую морду чем-нибудь увесистым. Ишь, на жалость давит, нечисть хвостатая! Вздохнул, положил руку на письмо и тихо сказал.