Агония

На ней темно-синяя парка, джинсы, сапожки на плоской подошве со шнуровкой: не разглядишь особенно каких-то женских прелестей, но не мог оторвать от нее глаз. Смотрел, и замирало все внутри непонятно отчего.

Видел, что напугалась его напора, но совсем не было времени придумывать какое-то лирическое вступление. Сейчас снимет деньги, или что она там хотела сделать, и уйдет, как растворится.

Есть в ней и скромность, и задор. Что-то такое редкое, чего в других в других уже давно не замечал. Какое-то внутреннее умиротворение, что сам смирел рядом с ней, утихал, внутри спокойно становилось и тепло. Так точно и не скажешь, просто ощущение. Когда завораживает все — и голос, и взгляд, любой жест, любое слово. И хочется ее безумно. Всю себе получить, чтобы больше никому не принадлежала. До скрипа на зубах хочется.

Забавно это было, необычно, ново — договариваться о месте и времени, и ждать: придет или нет. Без звонков надоедливых и сообщений. Просто ждать.

— А как ты хотел? Кто ты? Откуда? Думала, присмотрюсь сначала…

— Присмотрелась? Не подошел? А он подошел?

«Да, он подошел, а ты нет», — нужно сказать ему, но язык не поворачивался. Не смогла выдавить из себя эти слова.

— Гололед был, помнишь?

— Помню.

— Мама в тот день ушла на работу без ключей. Сумку схватила другую, а ключи не переложила. Мне нужно было ее с работы дождаться. Знала бы раньше, ключи отвезла. Поэтому я задержалась, выскочила из дома, уже сильно опаздывая. Торопилась. Поскользнулась, упала, ногу сломала… трещина. Вот так вот. — Спиной почувствовала его глубокий вдох. — Ты искал меня, да?

— Искал. Пока в стране был. Мне уже нужно было улетать в Алжир. Я не мог остаться. — Он вдруг оттолкнулся от нее, снял пиджак и накинул ей на плечи. — Поехали домой, еще время есть, переоденешься.

— Ладно, поехали, — растерянно проговорила Регина.

Они торопливо вышли из ресторана и сели в «мерседес». Выхода другого нет. Лучше опоздать, но съездить переодеться.

Только бы в пробку не попасть, молила Чарушина, запахиваясь плотнее в пиджак и вдыхая исходящий от него глубокий нудовый аромат. Пока доедут до дома, она вся им пропахнет, пропитается.

Есть запахи, которые окутывают, как облако. Вдыхаешь их легко, наслаждаешься. У Шамрая не облако — грозовая туча. Густой, сложно скроенный, богатый, резкий. Опасный, потому что его нужно выдержать, не потеряться в нем, такой насыщенный аромат может поглотить. Шамрай выдерживает, он сильнее, на нем он скользящий, как шелк, покладисто раскрывающийся до самых нижних ноток.

— Ты хорошо Влада знаешь? — спросила через время. Думала, что Вадим будет доставать ее разговорами, но он молчал."

"— До донышка, — подтвердил он. — Росли вместе, в детстве крепко дружили.

— А потом?

— Потом выросли.

— Он мне сказал, что ты ему как брат.