Агент сыскной полиции

За его спиной тихо скрипнула дверь. Алексей оглянулся. На пороге застыла женская фигурка в чем-то воздушном и, кажется, прозрачном. Он не успел опомниться, а женщина уже преодолела те несколько шагов, которые отделяли их друг от друга, и молча обхватила его за шею руками, прижалась горячим телом и только тогда прошептала дрожащим то ли от ночного сквозняка, то ли от волнения голосом:

— Алеша, не осуждайте меня! Мне так одиноко!

Он попытался что-то сказать в ответ, но сухие губы закрыли его рот, язык коснулся его языка, и женщина, застонав от возбуждения, потянула его на себя, принуждая опуститься на ковер, закрывающий пол в спальне. Подогнув ноги, она повисла на нем, и Алексей, чтобы не потерять равновесия, ухватился за подоконник, но Завадская сильно ударила его по руке. От неожиданности он отпустил подоконник и повалился на ковер, увлекая ее за собой.

В проникающем сквозь окно слабом свете месяца ее лицо казалось еще более усталым и осунувшимся. Заметив взгляд Алексея, Завадская попыталась улыбнуться, но лицо ее не слушалось, и улыбка на нем не удержалась, сползла куда-то… Провалившиеся глазницы, полный почти животного вожделения взгляд, приклеившийся к нижней губе белый кончик языка…

В этот момент она походила больше на сумасшедшую, чем на пылкую возлюбленную.

Алексей попытался расцепить ее руки и вывернуться из-под оказавшегося неожиданно сильным тела. Но она прильнула к его груди, и в следующее мгновение он понял, что женщина сидит на нем верхом совершенно обнаженная. Ее маленькие острые груди приблизились к его лицу. И Алексей почувствовал, что вряд ли ему удастся противостоять столь мощной и страстной атаке.

Он покорно накрыл ее груди ладонями и, приподняв голову, коснулся соска языком, Завадская зашипела, изогнулась, принимая его в себя, и, ухватив Алексея за плечи, начала ритмичное движение бедрами вверх-вниз, вверх-вниз… Почти безмолвное движение, если не считать легких вскриков и стонов, которые с каждым толчком становились все громче и продолжительнее.

Она полностью захватила инициативу в свои руки, и он закрыл глаза, чтобы не видеть ее лица, не видеть этого языка, плотоядно облизывающего губы, не видеть, как она тискает собственные груди и извивается на нем, закидывая назад голову. И скачет… скачет… скачет…

О черт! Словно озарение вдруг сошло на Алексея в тот самый момент, когда Завадская, взвизгнув, забилась от наслаждения, а потом упала на него и принялась покрывать поцелуями влажное от пота мужское тело, не подозревая, что творится в его душе. А творилось там нечто гадкое и стыдное: потому что теперь он достоверно знал, кто была та таинственная, рыжеволосая «богиня», услаждавшая Отто фон Дильмаца.