Адвокат. Судья. Вор

Известное дело – сколь веревочке ни виться… И влетел-то Михеев снова дуриком – у задержавших его мусоров наверняка ничего, кроме предположений и интуиции, не было, но… Не повезло Юрке – лежал у него в кармане золотой портсигар, позаимствованный из квартиры академика Виннельсона вместе с некоторыми другими вещами… И ведь знал Барон прекрасно, что нельзя ни в коем случае самому паленым пользоваться, да уж больно вещица понравилась… Говорил ведь когда-то Дядя Ваня: «Взял вещь – либо скинь ее побыстрее, либо положи от себя подальше». Пижонство подвело… Подосадовал на себя Юрка, но горевать особо не стал – вор должен время от времени в тюрьму садиться, и хоть и нет на свете ничего слаще воли, но ведь и тюрьма – дом родной… А Барон не наведывался к «хозяину» уже давненько – шел июль 1961 года, когда он спалился на виннельсоновском портсигаре…

И поехал Юрка в солнечную Воркуту, утешая себя тем, что вечер его жизни еще не наступил и, стало быть, придет и на его улицу праздник… В лагере, куда он попал, уже сидели пятеро воров, что было достаточно неожиданным и странным обстоятельством для тех времен: со второй половины пятидесятых мусора всерьез принялись давить коронованных и свозили их в основном в особые лагеря вроде знаменитого «Белого Лебедя», где, как молва говорила, приходилось «камни деревянной пилой пилить»… Идея-то проста была – если в банке сидят одни пауки, они непременно начнут жрать друг друга; если в лагере одни воры, значит, сами друг дружку будут резать, «опускать» да ссучивать…

Страшные дела делали менты, торопясь отрапортовать поскорее о полной ликвидации тайного воровского ордена, не брезговали ничем – и стравливали коронованных, и голодом морили, заставляя подписки об «отречении» давать, и лживые слухи о ссучивании распускали… Это была война на истребление законников, на уничтожение самой памяти о воровском законе, и совсем немного не хватило властям сил до «полной и окончательной» победы, о которой они заявили… Воровское движение переживало кризис и очередной раскол.

Гургена поддерживали Миша Китаец (тоже москвич) и калининский вор Толя Босой. Двое других – питерский Витька Антибиотик и вологодский Коля Нос – москвичей не любили и постоянно ломали головы над тем, как бы их «подвинуть» – и от общака, и от рычагов управления мужиками. Приход в зону авторитетного Барона (а он был старше годами и заслужённее каждого из воркутинской пятерки) мог изменить ситуацию – и Антибиотик надеялся, что не в пользу москвичей.