Адвокат. Судья. Вор

Может быть, он просто хочет решить какую-то свою личную проблему за счет наивного и доверчивого журналиста Серегина? Может быть, затевается какая-то пошлая провокация, в которой Барон играет роль живца? Инстинктивно Обнорский чувствовал, что это не так. Но почему же тогда усиливается ощущение тревоги, сердце бухает в груди, словно после долгого бега, и все время кажется, будто какая-то черная тень маячит за спиной? И почему минувшей ночью приснился Андрею самый страшный из мучивших его кошмаров – покойный ныне капитан Кукаринцев, он же майор Демин, стреляющий со змеиной своей улыбочкой Обнорскому в голову? А ведь Кука не являлся к нему по ночам уже больше полугода, и Андрей даже начал робко надеяться, что черная душа грушника нашла где-то если не успокоение, то хотя бы вечное пристанище… ан нет, часов около пяти утра Обнорский проснулся от собственного крика, мокрый от пота и с трясущимися в нервном ознобе руками, а над левым виском, там, где много лет назад скользнула вторая пуля из пистолета Кукаринцева, зажигалась хорошо знакомая пульсирующая боль. И Андрею пришлось бежать на кухню, чтобы срочно проглотить две таблетки анальгина, а потом еще минут сорок вжимать раскалывавшуюся голову в подушку, пережидая приступ… Приснившегося убиенного Витю Кукаринцева даже с большой натяжкой нельзя было отнести к категории добрых примет, а Обнорский в приметы верил…

И все же, словно бабочку на огонь, неудержимо тянуло Андрея к той тайне, которую так хотел – и не успел передать ему Барон…

То, что свистящим шепотом сказал во время короткой второй встречи на ухо Михеев, казалось совершенно невероятным. Где-то у какой-то женщины-искусствоведа из Эрмитажа, якобы жены старого вора, хранился оригинал картины Рембрандта, похищенной из музея. А в экспозиции, выходит, висит копия… Все это казалось на первый взгляд настоящим бредом, выдумкой измученного болезнью, умирающего человека. Барон говорил путано и непонятно, поминал какого-то Антибиотика, о котором Андрей ничего не знал.