Адвокат. Судья. Вор

Андрей понимал ее так, что каждый должен носить храм прежде всего в душе своей и что к Богу можно и позволительно обращаться без посредников, и Он, мудрый и добрый, все поймет…

В маленькой церквушке на Охтинском кладбище Обнорский купил три свечи и поставил одну Николе Угоднику, считающемуся покровителем моряков и путешественников, другую – перед иконой Казанской Божьей Матери и третью – на поминальник, туда, где ставят свечи за упокой… Укрепив последнюю свечу, Андрей закрыл глаза и мысленно попросил: «Илья, Назрулло… Покойники мои дорогие… Помогите мне, ребята! У меня ничего не клеится, а мне сейчас очень нужна удача, чтобы на ноги окончательно встать… Сил уже нет совсем, боюсь, не выдержу… Помогите мне, мужики!»

То, что он обращался не только к потомку христиан Илье Новоселову, покончившему с собой (хоть и вынужденно, но все равно это, как известно, не приветствуется православной церковью), но и к мусульманину таджику Назрулло Ташкорову, совсем не смущало Обнорского: он почему-то был уверен, что души его ушедших из мира живых друзей могут общаться друг с другом, несмотря на разные религии. Почему, в конце концов, должно быть по-другому, если и Нази, и Илюха были очень хорошими людьми и настоящими мужиками? Андрей часто вспоминал ребят, собственно, он никогда и не забывал о них, но обращался к ним с мысленными посланиями в основном тогда, когда в его жизни наступал очередной сложный период. Так уж устроен человек, ничего тут не поделаешь…

Обнорский открыл глаза и взглянул на поставленную свечку – язычок пламени дважды качнулся, а потом вдруг увеличился и разгорелся ярче… Наверное, это просто сквозняк гулял по церкви, но Андрей вдруг почувствовал облегчение и спокойную уверенность в том, что все будет хорошо, потому что погибшие друзья услышали его и помогут…

Выходя из церкви, Обнорский, усмехнувшись, подумал о том, что если бы кто-то посторонний сумел подслушать его мысленные обращения к Назрулло и Илье, то непременно счел бы его психом… Но читать человеческие мысли еще никто из живых людей не научился, а рассказывать кому-то о своих «странностях» Андрей не собирался. Он вообще никому ничего не рассказывал ни об Илюхе, ни о Нази, ревниво в одиночку оберегая память о друзьях…

Прошло еще три дня, в течение которых ничего хорошего не произошло, но Обнорский тем не менее успокоился, перестал дергаться и нервничать, а на раздраженный вопрос заместителя главного редактора, когда же Андрей сдаст хоть какой-нибудь материал, ответил, улыбнувшись, что дня через четыре будет нечто совершенно обалденное.