Адвокат. Судья. Вор

У могилы Юрия Александровича она чуть замедлила шаг. Столкнувшись взглядом с Андреем, опустила голову и молча направилась к кладбищенским воротам. Серегин не сумел толком рассмотреть ее, отметил только выражение глубокой скорби на сухощавом лице. Но какое еще выражение лица может быть у человека на кладбище? Видимо, женщина приходила навестить кого-то из недавно умерших родственников или друзей…

Обнорский вздохнул, перекрестился и тоже пошел прочь. Выйдя за оградку кладбища, он зашагал к оставленной неподалеку машине – «Ниве» песочного цвета, которую называл «вездеходом». Забравшись на водительское кресло, Андрей запустил мотор и, ожидая, пока он прогреется, глубоко задумался…

Обнорский не любил кладбища, они нагоняли на него тяжелые воспоминания – перед глазами вставали лица ушедших навсегда друзей и могила на Домодедовском кладбище в Москве. Когда он в последний раз навещал Илью? Месяцев пять назад… Если не шесть… Работа отнимала все свободное время, да это и устраивало Андрея. Чем больше было срочных, не терпящих отлагательства дел, тем меньше мучила его память.

Прошло уже почти полтора года с тех пор, как Обнорский вернулся из Ливии. Возвращение было безрадостным, и Андрей тогда решил начать новую жизнь – сменить профессию, порвать с прошлым и попытаться забыть все, из-за чего закончилась его офицерская карьера… Хотя – разве так бывает, чтобы все забыть? Конечно, не бывает… Но память и боль можно глушить работой, если окунуться в нее с головой…

Именно это и постарался сделать Андрей в июне 1991 года, когда пришел к главному редактору ленинградской «молодежки» с просьбой попробовать его в роли корреспондента. В газете к нему отнеслись сначала довольно настороженно – слишком уж экзотичная у него была биография, к тому же рассказывать о своей прошлой работе Обнорский не любил, и новые коллеги за глаза прозвали его комитетчиком. Андрей к этому был готов, понимал, что к нему будут долго присматриваться, поэтому сжал зубы и начал пахать. Ему было очень трудно: он ничего не смыслил в журналистике, а учиться совершенно новому делу в двадцать восемь лет – это, конечно, не так сложно, как в пятьдесят, но и не так легко, как в двадцать…

К тому же слишком много изменений произошло в стране, и в Ленинграде в частности, за те годы, которые Обнорский провел вдали от дома, куда он наезжал только в короткие отпуска, проносившиеся быстро и пьяно… Андрей растерял почти все свои старые связи, восстанавливать же их по целому ряду причин он не спешил.