Адъютанты удачи

Конечно, все в свете знали, чем промышляет Эпине-Брокар, но сей господин всегда играл по правилам – знал, что не следует драть с жертвы семь шкур, а надо оставить ей хотя бы одну, не то та может заартачиться. И, кроме того, он не только брал деньги, а и помогал делать их. Тот же маркиз де Ларошжаклен после долгих ужимок признался-таки, что у него с Эпине-Брокаром были общие деловые интересы, которые они и обсуждали в тот вечер, когда бедняга был убит. Помните заметку в книжке о концессиях?

– Пэр Франции – и авантюрист! – вырвалось у Алексея. – Так вот что у них было общего!

– Ну разумеется, дорогой мой: деньги и еще раз деньги, – отозвался Видок. – Выгода заставит вас смириться с любым мерзавцем, если тот обогатит вас хотя бы на су против прежнего. Если бы людям было выгодно быть праведниками, они бы ими и были. Беда в том, что праведником быть чертовски накладно.

– Еще Аристотель, кажется, сказал, что деньги – мера всех вещей, – произнесла Полина поучительным тоном. – Но только вещей!

– А он не дурак был, Аристотель-то, а? – заметил Видок довольно непочтительно, водя пальцем по списку. – Граф де Шевран… ха! Февроль… Тибоден… Все не то. Наверное, вы правы, и таинственный И. – кто-то со стороны.

– А таинственный А.? – внезапно спросил Алексей.

– То есть?

– Я имею в виду, тот человек, которому Эпине-Брокар хотел продать копии секретных протоколов. Кто он?

Видок довольно заржал.

– А вы не догадываетесь? – Он ткнул пальцем в какую-то строку. – Вот. Мистер Роберт Монтегю.

– Ну и где тут «А.»? – спросила Полина с недоумением.

– Мадемуазель, я-то думал, вы сразу же догадаетесь. – Видок пожал плечами. – Монтегю – англичанин, ясно?[13] Я же говорил, что протоколы могли быть интересны только русским и англичанам. Монтегю – атташе английского посольства. Правда, насколько я знаю, он уже давным-давно заполучил нужные ему сведения от одного нечистоплотного чиновника в правительстве, так что Эпине-Брокар зря старался.

– Ясно, – сказал Алексей, про себя дивясь осведомленности Видока.

– В данный момент, – продолжал тот, – меня больше всего интересует не «А.», а «И.». Вот, смотрите, Франсуа Изамбар. Еще одно И. в списке. Правда, ему, если я не ошибаюсь, немного за тридцать, так что вряд ли он мог сочинять в начале века, а то и раньше, письма к дорогой Эжени. Вы знаете Изамбара? Нет? Ну, вы немногое потеряли. Журналист из числа тех, что очень хотят продаться, да только никто не желает их покупать. Кроме того, он редкостный растяпа и никогда не может попасть в тон. Когда все ругали на чем свет стоит старика Карла X, Изамбар единственный умудрился сочинить ему панегирик, а когда Луи-Филипп взошел на трон[14], заявил, что Франции больше подошел бы Наполеон II[15].