Адюльтер

Мы занимались любовью. Теперь это стало происходить чаще – то ли потому, что я скрываю измену, то ли потому, что усилилась сексуальная тяга. Так или иначе, я сейчас больше радуюсь сексу с мужем. Он не задает вопросов, когда я задерживаюсь, и не выказывает ревности. Теперь, не в пример тому первому разу, когда мне пришлось бежать в ванную, чтобы по совету Якоба уничтожить посторонние запахи и скрыть пятна на белье, у меня всегда с собой – запасная пара трусиков, душ я принимаю в номере и в лифт сажусь с безупречным макияжем. Держусь непринужденно и легко и не вызываю подозрений. Дважды встречала знакомых и как ни в чем не бывало делала вид, что не замечаю их и безмолвного вопроса: «Что она делает здесь?» В конце концов, если я повстречала в лифте отеля дам, живущих в этом же городе, они так же виноваты, как и я.

Засыпаю и тут же, спустя несколько минут, просыпаюсь. Виктор Франкенштейн создал своего монстра, доктор Джекил позволил мистеру Хайду вынырнуть на поверхность. Пока меня это не страшит, но, вероятно, я уже сейчас должна определить какие-то правила моего поведения.

Одна сторона – это честный, порядочный, ласковый, компетентный человек, умеющий сохранять хладнокровие в сложные моменты (особенно во время интервью), когда многие вдруг становятся агрессивными или пытаются уйти от моих вопросов.

Но мне постепенно открывается и другая сторона его натуры – внезапная, диковатая, нетерпеливая, которая не умещается в номере отеля, где происходят наши свидания с Якобом, и уже начинает воздействовать на мое привычное размеренное повседневье. Я легче теперь раздражаюсь на продавца, занятого беседой с покупательницей и будто не замечающего, что собралась очередь. Волей-неволей хожу теперь в супермаркет и уже не смотрю на цену и срок годности. Когда мне говорят что-то, с чем я не согласна, я не удостаиваю ответом. Я стала обсуждать политику. Я защищаю те фильмы, которые все поносят, и ругаю те, от которых все в восторге. Я полюбила удивлять собеседников скандальными высказываниями – не в тему, не к месту… И наконец-то перестала быть той скромной и милой женщиной, какой была всегда.

И это уже замечают знакомые. «Ты переменилась!» – говорят они. От этого – только шаг до «Ты что-то скрываешь», а это легко превратится в умозаключение «Если ты что-то скрываешь, то, значит, делаешь нечто непозволительное».

Впрочем, не исключено, что у меня паранойя. Но тем не менее я чувствую, как во мне уживаются два разных существа.

Давиду нужно было лишь приказать, чтобы слуги привели ему эту женщину. Он ничего никому не должен был объяснять. А когда возникли, по-нашему говоря, проблемы, взял да услал мужа на войну. В моем случае все не так. Мы, швейцарцы, люди благовоспитанные, но в двух случаях становимся неузнаваемы.