Ада, или Отрада

Известное, кроме того, как адиантифолия Солзбери, Адино ин-фолио, бедная салисбурия: название кануло; бедный Поток Сознания, ныне marée noire. К чорту Ардис-Холл!

Аква говорила, что только очень жестокие или очень глупые люди, да еще невинные дети могут быть счастливы на Демонии, нашей прекрасной планете. Ван чувствовал, что для того, чтобы уцелеть на этой страшной Антитерре, в многоцветном и недобром мире, в котором ему выпало жить, ему придется уничтожить или хотя бы искалечить двух мужчин. Найти их следовало как можно скорее, промедление само по себе могло ослабить его способность к выживанию. Упоение от их истребления не исцелит его сердце, но, несомненно, прочистит мозги. Эти двое находились в двух разных местах, не имевших сколько-нибудь определенных координат – ни точного номера дома на такой-то улице, ни имени квартирмейстера. Он надеялся покарать их достойным образом, если, конечно, судьба подсобит. Он не ожидал, что судьба сначала с комично преувеличенным рвением примется направлять его шаги, а потом вмешается в его дело с усердием неуемного агента.

Перво-наперво он решил отправиться в Калугано, дабы расквитаться с герром Раком. Пораженный необыкновенным горем, он уснул в углу купе, полного чужих ног и голосов, в потрясающем экспрессе, мчавшем на север со скоростью ста миль в час. Он проспал до полудня и сошел в Ладоге, где после бесконечно долгого ожидания сел в другой, еще более тряский и переполненный поезд. Протискиваясь по его шатким коридорам, вполголоса кляня торчащих у окон пассажиров, чьи отставленные зады не давали ему пройти, тщетно высматривая подходящий уголок в одном из вагонов первого класса, состоявших из четырехместных отделений, он увидел Кордулу и ее мать, сидевших у окна, напротив друг друга. Два оставшихся места занимали тучный пожилой господин в старомодном темном парике с прямым пробором и мальчик в очках и матроске, сидевший рядом с Кордулой, которая протягивала ему половину своей плитки шоколада. Подвигнутый осенившей его блестящей мыслью, Ван вошел к ним, но мать Кордулы сразу его не узнала, и в суете повторного знакомства, во время которого поезд сильно накренился, он наступил на прюнелевый ботинок пожилого пассажира, который громко вскрикнул и невнятно, но не грубо сказал: «Пожалейте (или «уважьте», «поберегите») мою подагру, молодой человек!»

«Не люблю, когда меня называют молодым человеком», сказал Ван больному старику совершенно неуместным резким тоном.

«Он сделал тебе больно, дедушка?» – спросил мальчик.

«Да, – сказал дедушка, – но я никого не хотел обидеть, вскрикнув от боли».

«Даже страдая, следует быть учтивым», продолжал Ван (в то время как другой, лучший Ван, ошеломленный и пристыженный, дергал его за рукав).